Кабан. Не заяц. Значит, моя память подменила образ? Или это был не тот случай? Сердце заколотилось, предчувствуя недоброе. Я стала листать дальше, сверяя каждую дату своего «лунатизма» с новостной лентой.

11.09. Проснулась с головной болью и содранными коленями. В новостях: «В районе промзоны обнаружена тело бездомного мужчины. Причина смерти — обширная кровопотеря. На теле обнаружены рваные раны неясной природы. Ведутся поиски свидетелей».

Ещё одна дата. Кошмар про погоню и вкус крови. В новостях: «Владелец частной скотобойни сообщил о нападении на хозяйство. Неизвестный хищник задрал нескольких овец. На месте обнаружена шерсть и следы, не поддающиеся идентификации».

Следующая. И следующая.

Словно ледяная игла, медленно и неумолимо, прошла по моему позвоночнику. Я откинулась на стуле, не в силах оторвать взгляд от экрана. От этих двух столбцов — моего дневника и новостной ленты. Они идеально совпадали. Без единой ошибки. Каждый мой «провал», каждый провал в памяти, каждая ночь, о которой я помнила только обрывки ужаса и запах крови, совпадала с актом жестокости и насилия где-то в городе или его окрестностях.

Это было уже не совпадение. Это был приговор. Жёсткое, неопровержимое, железобетонное доказательство.

Во мне действительно жило нечто. Нечто, что выходило на охоту, когда я отключалась. Нечто сильное, стремительное и невероятно жестокое «Художник», творящий свои кровавые шедевры, чьи работы я потом с таким странным, неприличным трепетом разглядывала на своём рабочем столе… Это была я.

Нет. Это было оно. Часть меня.

Тошнота подкатила к горлу волной. Я едва успела добежать до унитаза, прежде чем меня вырвало. Руки тряслись так, что я с трудом удерживалась на ногах. В глазах стояли слёзы — не от страха, а от чистого, беспримесного ужаса перед самой собой.

Я — монстр. Не метафорический, не «чудачка с причудами». А самый настоящий, кровожадный вурдалак, который рвёт на куски животных и людей.

В голове пронеслись обрывки диалогов. Слова бабушки: «Охотится. И учит охотиться других». Слова того типа в внедорожнике: «Не все монстры выглядят как монстры». Да я сама под нос себе мурлыкала: «Охотница». Какая, нафиг, охотница? Я — ходячая катастрофа. Биологическое оружие с синдромом самозванца.

Я сидела на холодном кафеле ванной, обняв колени, и пыталась не сойти с ума. Что делать? Бежать куда глаза глядят? Сдать себя в полицию?

Или второй вариант. Более страшный. Принять это. Попытаться взять под контроль. Но как взять под контроль то, о чём ты не помнишь? Как договориться с частью себя, которая просыпается, когда ты засыпаешь?

Я поднялась и побрела обратно в комнату. Мой взгляд упал на тетрадь. На аккуратные столбцы дат, на красные подчеркивания. Доказательство моей вины. Теперь я знала. Не подозревала — знала.

Следующим шагом должен был стать план. План поимки самой себя. Охоты на саму себя.

Я села за стол, отодвинула в сторону тетрадь с котёнком и взяла чистый лист. Рука больше не дрожала. Внутри всё застыло и превратилось в лёд.

План «Самопоимка» (черновик, может содержать сарказм и отчаяние):

1. Установить триггеры. Что провоцирует «выход»? Стресс? Лунный цикл? Вид сырого мяса? Нужно фиксировать всё: что ела, что пила, о чём думала перед сном.

2. Ограничить передвижения. На время «опасных» дней — запираться. Серьёзно. Купить замок на дверь комнаты. Привязать себя к кровати. Выключить газ. Спрятать все острые предметы.

3. Система наблюдения. Нужны доказательства. Что я делаю в эти ночи? Куда ухожу? Как возвращаюсь? Нужна камера. Или диктофон. Записать себя. Услышать свой… голод.

4. Цель: Установить контроль. Понять механизм. Не дать «этому» выходить наружу. Никогда.

Последний пункт я написала и с силой зачеркнула. Слишком пафосно. Слишком наивно. Контроль? Над древним инстинктом? Над дикой силой, которая рвёт плоть?

Я положила голову на стол. Лоб упёрся в холодную деревянную столешницу. Сил не было вообще. Только ледяная, всепоглощающая уверенность в собственной чудовищности.

Мысли крутились по замкнутому кругу, пока я механически выносила мусор. Пакет с объедками и пустыми банками казался таким простым, таким человеческим. Вот он, быт. А там, внутри — хаос.

Контейнерная площадка была пуста и освещена одним одиноким фонарем, отбрасывающим длинные, уродливые тени. Воздух звенел от тишины, нарушаемой только моим собственным дыханием и навязчивым, предательским вопросом в голове: «Кто ты? Жертва или охотник? Преступник или орудие?»

И тут тишину разорвал сдавленный всхлип.

Я замерла, затая дыхание. Звук донесся из-за угла контейнера. Еще один, уже явный детский плач.

Вот черт. Сердце ёкнуло то ли от страха, то ли от инстинкта. Я осторожно выглянула из-за угла.

На корточках, прижавшись спиной к ржавому железу, сидел маленький мальчик. Лет семи. Лицо было заплакано и перемазано грязью, на коленке краснела свежая ссадина.

— Эй, — тихо позвала я, стараясь звучать максимально нестрашно. — Ты чего тут?

Он вздрогнул и поднял на меня испуганные глаза.

— Я... я Мишу напугал... Он убежал... — всхлипнул он.

— Кто Миша?

— Кот... мой... — он снова расплакался.

Облегчение, сладкое и мгновенное, сменилось привычным раздражением. Коты. Из-за них вся нервотрепка в моей жизни.

— Ну, не реви, — сказала я, делая шаг вперед. — Он, наверное, домой уже прибежал. Или на дереве сидит, издевается. Они такие.

Я хотела подойти ближе, помочь ему встать, но внутри что-то дрогнуло. Запах. Не кот, не мусор. Кислый, сладковатый запах детского страха. И под ним — теплый, жирный аромат свежей крови с его разбитой коленки.

В висках застучало. Во рту пересохло, а потом мгновенно наполнилось тем самым медным привкусом. Охота. Мышцы на спине напряглись сами по себе, будто готовясь к прыжку.

Нет. Нет-нет-нет. Это ребенок. Маленький, испуганный ребенок. Ты не будешь. Ты не посмеешь.

Я попыталась сделать еще шаг, но нога не слушалась. В горле запершило. Я кашлянула, пытаясь прочистить его, и издала странный, хриплый звук.

Мальчик замер, глаза его стали круглыми от нового, чистого ужаса.

— Не надо... — прошептал он.

«Все... все хорошо» попыталась я сказать, но вместо слов из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание.

— Р-р-ррр...

Что?! Нет! Остановись!

Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Но губы растянулись в неестественной, жесткой гримасе, обнажая зубы. Десны заныли, будто по ним ударили током.

Мальчик вжался в контейнер, заходясь в тихом, безумном ужасе. А я стояла над ним, не в силах двинуться, и рычала, как цепной пес, пытаясь силой воли вогнать обратно то, что рвалось наружу.

Успокой его! Скажи что-нибудь! — орал внутри меня последний бастион разума.

— Р-р-р-не бойся... — попыталась я издать нечто членораздельное, но получился только угрожающий горловой раскат.

В этот момент мой взгляд упал на боковую сторону ближайшего мусорного контейнера. Полированная, чуть грязная сталь работала как кривое, но вполне отчетливое зеркало.

И я увидела её.

Высокую, худую фигуру в потертых джинсах и домашней кофте. Но на плечи было накинуто нечто вроде лохматой, темной шкуры. Лицо... лицо было вытянутым, мордатым. Уши заострены и приподняты. А из приоткрытого в безмолвном рыке рта торчали два длинных, острых, желтоватых клыка.

Глаза горели желтоватым светом.

Это была я. Не красавица-оборотень из фильмов, а нелепый, уродливый волк на двух ногах. Голливуд бы меня забраковал. Борис Игатьевич потребовал бы акт вскрытия.

Мысль была настолько абсурдной и идиотской, что внутреннее напряжение на миг спало. Рычание оборвалось. Я моргнула.

В отражении моргнули два желтых глаза.

Мальчик, воспользовавшись паузой, рванул с места с пронзительным визгом и помчался прочь, припадая на больную ногу.

А я осталась стоять одна перед своим отражением на мусорном баке. Волчица-неудачница. Вурдалак, который даже напугать нормально не может.