На следующее утро я встала пораньше, чувствуя странную бодрость, несмотря на вчерашние приключения. Пока бабушка ещё посапывала, я нажарила целую сковородку яичницы с золотистым лучком и накрыла на стол.

— Бабуль, подъем! Кушать! — прокричала я, расставляя тарелки.

Из комнаты послышалось довольное кряхтение, и вскоре на пороге появилась она, заспанная, в своем стёганом халатике.

— Ох, Лизанька, да ты сегодня прямо хозяйка-молодец! — она принюхалась, и её лицо расплылось в улыбке. — И яичницу с лучком! Прямо праздник какой-то. Наверное, хорошо вчера отдохнула у Маши? Рассказывай, как всё прошло? Долго гуляли?

Я сделала самое невинное лицо, на которое была способна, и принялась энергично разливать чай.

— Да всё как обычно, бабуль, — затараторила я, избегая её взгляда. — Посидели, поболтали о всякой ерунде. Маша нового кота пыталась дрессировать, чтобы он в унитазе справлял нужду. Безуспешно, конечно. В общем, ничего интересного. Я даже выспалась, потому и встала так рано, полная сил!

Бабушка медленно присела за стол, её мутные глаза будто изучали меня.

— Ничего интересного... — протянула она, подцепляя вилкой пушистый край яичницы. — А от тебя так пахнет... адреналинчиком. И ветром. Как будто ты не в душном баре сидела, а по крышам бегала. Или от кого-то убегала.

У меня в горле комом встал кусок хлеба. Чёрт, её нос — это отдельный детективный аппарат.

— Ветер? — засмеялась я слишком громко. — Бабуль, это ты, наверное, свой чай с ромом опять перепутала! Или у нас сквозняк из окна. Мы с Машей тихо-мирно сидели, пили чай. Никаких крыш. Обещаю.

Она покачала головой, но тронутая моим «праздничным» завтраком, решила не допрашивать.

— Ладно, ладно, верю я тебе, — вздохнула она, но в её голосе звучала лёгкая насмешка. — Ты у меня девочка скромная. Тихая. Сидишь себе, книжечки читаешь. Никогда никуда не ввязываешься. — Она подмигнула своим слепым глазом так, будто прекрасно всё видела. — Ну, раз силы есть, значит, после завтрака мой фикус пересадим? А то он у меня совсем затосковал.

— Конечно, бабуль, — с облегчением согласилась я, с энтузиазмом принявшись за еду. — Что угодно, только не книжечки!

Пока она увлеченно рассказывала о капризах фикуса, я незаметно потрогала карман своих домашних штанов. Там лежала та самая монета. Холодная, чужая и молчаливая. «Разберусь потом», — снова пообещала я себе, отодвигая странную находку подальше. Сейчас главное было — дожить до конца этого завтрака, не спалиться и не пробормотать под нос что-нибудь вроде «А знаешь, бабуль, а суккубы, оказывается, вполне симпатичные...».

***

Мы пересаживали бабушкин фикус, и я старалась делать всё максимально осторожно, будто имела дело не с растением, а с доказательствами по делу. Бабушка сидела на табуретке и руководила процессом, периодически тыча своим багетом в горшок.

— Не так, Лизанька, корни он не любит, когда их тискают. Он же живой, чувствует. Ко всем нужно с уважением, будь то фикус, будь то... — она запнулась и покачала головой, — ...ну, кто угодно другой.

Её слова задели меня за живое. Воспоминания о вчерашнем вечере, о том, как на меня смотрели эти не-люди — с любопытством, голодом, насмешкой, — всплыли с новой силой.

— Бабуль, — осторожно начала я, стряхивая землю с пальцев. — А ты... а ты никогда не слышала историй про... ну, не совсем обычных людей? Не про русалок или леших, а про тех, кто... живёт среди нас, но они другие?

Бабушка замолчала. Её слепые глаза казались смотрящими куда-то далеко, вглубь времени.

— Историй-то, детка, много, — наконец сказала она тихо. — Жили-были, да не выжили. Мир-то стал жестокий к сказкам. Но кое-кто приспособился. Прячется.

Она помолчала, будто прислушиваясь к чему-то.

— Была тут, помнится, одна история. Про мальчика одного. Звали его Алёшкой. Жил он на окраине, с тёткой злой. И был он тихий, замкнутый такой, всё больше по лесу да по оврагам один шлялся. А потом пошли слухи. То овцу у соседей волк задрал, а на пороге след босой детский нашли. То в погребе у лавочника мясо пропало, а на земле — опять же — следы босых ног. И всё на полнолуние это приходилось.

Я замерла, перестав дышать. Ком земли застыл у меня в руке.

— А Алёшка-то, — продолжила бабушка, понизив голос до шёпота, — стал меняться. Силён стал не по годам, глаза у него горели ночами, будто угольки. И на людей стал коситься, чуя что-то в них, чего другие не видят. Говорили, будто он... оборотень. Не зверь страшный из сказок, а так... мальчик-волк. Не справлялся с собой, бедолага. Не виноват он был, что кровь у него такая играла.

— И... что с ним стало? — выдохнула я.

— А кто его знает, — вздохнула бабушка, разминая пальцы. — То ли убежал в леса, не вынеся страха в глазах соседей. То ли его те, кто постарше и посильнее, нашли. Говорят, такие есть. Которые следят за своими. Чтобы порядок был. Чтобы «убирали за собой», как они там говорят. Чтобы люди не пугались зря. — Она снова повернула ко мне своё невидящее лицо. — А может, просто научился жить с этим. Смирился. Принял в себе и зверя, и человека. Самое трудное — это не убежать, а остаться и совладать с собой. Ведь самый страшный зверь всегда внутри нас сидит, а не в лесу бродит.

Она умолкла, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Её слова падали в мою душу тяжёлыми, отлитыми из свинца истинами. Не справлялся с собой. Кровь такая. Убирали за собой. Совладать с собой.

— Почему ты ... почему ты именно эту сказку рассказала? — прошептала я.

Бабушка протянула руку, её тёплые, шершавые пальцы нашли мою щеку.

— Потому что сказки — они не для развлечения, доченька. Они — предупреждение. И утешение. Чтобы знала: какой бы ты ни была, ты не одна такая на свете. И твоя история — она не первая и не последняя.

Она потрепала меня по щеке и снова уткнулась лицом в свой халат, будто ничего особенного не произошло.

— Ну, чего застыла? Фикус ждёт! Корешки расправь, земельки подсыпь, живём дальше.

Я машинально вернулась к пересадке, но мысли мои были далеко. Мальчик-волк. Алёшка. Убирали за собой. Слова того типа в внедорожнике. И самое главное — совладать с собой.

Я молча, старательно расправляла корешки фикуса, переваривая историю про мальчика-волка. Тишину нарушало только потрескивание старого радио и ровное дыхание бабушки.

— Так все-таки, что ты думаешь случилось с ним? — наконец не выдержала я. — Никто ему не помог? Никто не объяснил, что да как? Прям совсем никто?

Бабушка вздохнула, её пальцы замерли на стебле растения.

— Кто его знает, детка. Может, и сгинул. А может, и нашёлся у него... проводник.

— Проводник? — я подняла на неё глаза, хотя она всё равно не видела моего взгляда.

— Ну да, — она кивнула, и в её голосе появились нотки чего-то древнего, былинного. — У каждой твари, у каждого такого, как Алёшка, должен быть свой охотник. Или свой пёс.

Моё сердце ёкнуло. Пёс. То самое слово из её бреда.

— Что... что значит «пёс»? И при чём тут охотник? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А это уж смотря кто, — таинственно протянула бабушка, и её слепые глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня, в какую-то другую реальность. — Пёс — он проводник. Сила старая, дикая. Он может прийти к тебе во сне, может явиться наяву. Кто его позовёт — тому он и служит. А служит он Охотнику.

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этих слов.

— Охотник — он не тот, кто с ружьём за зайцами бегает. Он... страж. Надзиратель. Он следит, чтобы равновесие сохранялось. Чтобы те, в ком просыпается дикая кровь, не натворили лишнего среди людей. Чтобы не выдали тайну. Одних он усмиряет. Других... направляет. Говорят, самые сильные из Охотников сами когда-то были по ту сторону баррикады. Потому и понимают всё без слов.

В голове у меня всё сложилось в единую, жуткую картину. Внедорожник со шрамом. Он... Охотник?

— И... как они находят? Таких, как тот мальчик? Или... — я не закончила, сглотнув ком в горле.