— Ты чего?

— Ничего, — тряхнула головой.

— Олени, — ругнулась подруга на учеников, нагло растакливающих других, чтобы пройти вперед. — Можно подумать, они спешат на уроки. — Повысила голос, чтобы они ее услышали: — На территории школы курить запрещено!

— Отвали, заучка, — хохотнул один из них — одноклассник Софы.

— Я все расскажу Сидру! — грозится.

— Тогда станешь еще и стукачкой, — хмыкает он, не разозлившись, ведь знает, Софа так не сделает. Она хоть и грубиянка, но подлости в ней нет. К тому же нашего завуча девушка уважала даже меньше, чем куряк.

— А вот, кстати, и она, легка на помине.

Подруга чуть толкнула меня, указывая подбородком вправо. Там действительно стояла Сидоркина Людмила Васильевна, высокая худая женщина за сорок, с прямым острым носом и квадратными очками. Учитель русского языка и литературы, и как это часто бывает, заведующая учебной частью нашей школы.

— Уже сейчас могу сказать, кого она ищет.

— Мария! — зовет учитель, заметив нас.

— Я люблю быть правой, но сейчас это бесит, — процедила подруга.

Мы подходим с вместе, но Людмила Васильевна, по прозвищу Сидр, выставляет руку, останавливая:

— София, можете идти в класс.

Подруга недовольно поджимает губы.

— Иди, — примирительно говорю, кивая и едва заметно растягивая губы, чтобы улыбнуться.

— Просто скажи «нет», — беззвучно просит Софа, затем поправляет очки и уходит, громко топая.

— Знаю, ты расстроена. — Женщина протянулась ко мне, схватила за руки, доверительно сжала их и вздохнула: — Я сделала все, что могла, но другие педагоги… — Она демонстративно посмотрела на проходящего мимо учителя математики. Плечи опускаются. О нем и его отношении ко мне я успела забыть. — Это моя вина, я не смогла их убедить проголосовать за тебя. Ну-ну, не расстраивайся, ты же умница, будут еще конкурсы в твоей жизни.

— Да, конечно, — пискнула, потянув на себя руки, желая избавиться от прикосновения. Но Людмила Васильевна не отпустила, наоборот, сжала крепче. — Ой.

— Давай будем продолжать в том же духе: на носу экзамены и поступление в университет, — она напирает, я сжимаюсь. — Нам как раз привезли новые учебники. — Хмурюсь, догадываясь, под какой откос уходит разговор. — Ты же поможешь мне разобрать коробки? Одной никак не успеть: столько тетрадей накопилось. Они сами себя не проверят…

Время словно замирает. Я отчаянно хочу ответить «нет». Но противный голос уже шепчет мне о том, что это неправильно: я должна помогать. Картинка рождается сама. Ангел сел на одно плечо, демон на другое. Они спорят, каждый тянет в свою сторону, грозясь разорвать мое тело ровно пополам, словно раскройщик уже наметил крой.

Коридор пустеет. Перемена подходит к концу.

Боковым зрением замечаю, что учитель математики не скрылся в своем кабинете. Вместо этого он остановился на пороге и смотрел на нас. Его лоб прорезали складки, свидетельствующие о недовольстве, а голос как всегда едко насмешливый.

— Зефирова, не собираешься заходить в класс? Людмила Васильевна, отпустите свою любимицу на урок. Через минуту прозвенит звонок.

— Ой, да, естественно, — спешит ответить завуч, резко отпустив мои руки, отчего я пошатнулась, отступив назад. Едва ли не бегом устремляюсь в класс, не ответив на просьбу учителя.

— Ничему тебя жизнь не учит, — вздыхает Константин Рудольфович Зайко, по прозвищу Зайка. Удивительно, как подростки любят давать клички. Необычная фамилия просто кладезь для них.

Сам же учитель ничем не походил на маленького зверька. Он был высоким, широкоплечим и подтянутым. Что забыл такой мужчина в школе — остается только гадать. Софа говорит, что он — красавчик, жаль вредность все портит.

Зайко приступил к работе год назад, двигаясь вразрез со своей фамилией. Он не отличался доброжелательным отношением к ученикам: двойки были его любимой оценкой. Математика никогда не была моей сильной стороной, а с появлением педагога золотая медаль вовсе грозилась стать серебряной.

Хоть я и была впервые благодарна учителю за возможность избежать дополнительной работы, лазейкой не воспользовалась. Сразу после последнего урока я все же направилась к кабинету завуча, чтобы провести там весь вечер, слушая жалобы и распаковывая коробки.

От старых привычек избавиться сложно. Я бы даже сказала: невозможно. Да и осознать проблему — не значит, что ты готова с ней бороться.

Я ожидала нагоняй от строгой учительницы китайского — Ян Цзин. Но она крепко обняла меня, сказав с характерным акцентом:

— Это должна была быть ты.

Ее искренность не подвергалась сомнению. Она каждый раз скрипела зубами, когда Алена читала вслух или пыталась выдавить из себя ответ на стандартный вопрос.

— Я голосовала за тебя.

В этом я тоже не сомневалась. Но тогда вопрос о том, как так получилось, что именно Долженкова выиграла, звучал в моей голове все чаще с того момента, как вакуум разочарования начал раскрываться. В комиссии добрая половина пророчила мне победу, ведь я была их любимой ученицей.

— Я понимаю, почему ты не пришла на занятие, — кольнула Цзин. — Но в следующий раз потрудись мне написать. — 年之计在于春一年之计在于勤. Повтори.

Беспрекословно слушаюсь.

— Уīniánzhījì zàiyúchūn, yīrìzhījì zàiyú chén, — выговорила я, учитель улыбнулась:

— Что это значит?

— Самое важное время года — весна. Самая важная вещь в жизни — старательность.

— Верно. Ты не должна опускать руки из-за одной неудачи. Надо продолжать. За зимой приходит весна. А за старания человек всегда будет вознагражден. Закрылась одна дверь — откроется другая. Вот увидишь.

Ее энтузиазм не мог не подкупать. Фразы, звучавшие тривиально, и больше походившие на мотивационные цитатки, все же бодрили. Главным образом потому что сама Цзин свято в них верила.

Я занималась с привычным старанием, сама не заметив, как оказалась в спортивном зале, сидя на трибуне. Моя рука уверенно раз за разом выводила иероглифы, и будет проводить, оттачивать, пока не достигнет совершенства, идеальной композиции.

Одни называют иероглифы искусством, хаосом. Другие считают из системой, точной наукой. Одно я знаю точно: каждая черточка важна и символична. Нельзя по желанию выбросить её из иероглифа, как ноту из мелодии, как цвет из написанной картины, как цифры из математики или формулы из физики.

Мяч непрерывно стучал по полу. Тук-тук-тук-тук.

Крик.

Шарканье кроссовок по деревянному паркету.

Тук-тук-тук-тук.

Свисток.

Кто-то ругается.

Тук-тук-тук-тук.

Шум вокруг меня не отвлекал: я привыкла. Мне даже становилось спокойнее. Я любила все статичное в своей жизни. Словно твердый островок посреди штормовых событий.

Развод. Новая жена. Сестра.

Я приходила сюда и повторяла, повторяла, повторяла, пока иероглиф не въедался в мою память навечно.

— Не думала, что ты придешь, — тихо замечает Алиса.

— М? — поднимаю голову, ручка замирает над листом.

— Я была уверена, что после всего ноги твоей здесь не будет.

Здесь?

Глаза раскрываются шире, а коленки дернулись, словно доктор ударил своим молоточком, когда до меня дошло, где именно я нахожусь.

Тренировка баскетбольной команды.

Алиса поддерживает своего парня, но что делаю я?

Что я здесь делаю?

Не могу удержаться и не найти его взглядом. Игнат как раз перехватил мяч у соперника, обвел его, устремившись к корзине. Одергиваю себя, когда невольно отмечаю, насколько он хорош.

Сколько дней я провела в этом месте, не сосчитать. Наблюдала, ждала, мечтала. Вот сейчас он обернется, найдет меня глазами, улыбается, помашет рукой…

Спроси меня сейчас, я не верю, что тот вечер был правдой. Это была моя сказка. Как у Золушки часы пробили полночь, и чары развеялись. Я провалилась в реальность, как в яму, откуда влюбленно смотрела наверх, туда, где он парил над облаками, возносясь все выше. А я зарывалась глубже и глубже. На моих глазах деревянная лестница рассыхалась, рассыпалась в труху, удерживая меня в плену.