Сестра отводит глаза.

— Не пришлось к слову.

Я отвернулась, сделав вид, что поверила, но это не так. Причина точно в чем-то другом.

— Тебе не кажется это бессовестным?

— Что именно?

Надеваю перчатки, приступая к уборке. Осуждающе смотрю на Софу, усевшуюся на парту, едва не задев задницей ячейки с пробирками.

— То, что это ты убираешь лабораторию, — она раскрывает фантик своей кислой конфеты, закидывает ту в рот, — а не ее профильные ученики. Или, например, Долженкова, которую они выбрали лучшей.

Подруга жмурится, но продолжает жевать. У меня от одного её вида глаз дергается, и нос морщится. Пожимаю плечами.

— Я могу помочь. Мне несложно.

Отмахиваюсь от девушки дежурной фразой, которую повторяю, словно заученную. Казалось, разбуди меня среди ночи, попроси подсобить, я это сделаю.

— Тебе должно быть сложно! — эмоционально возмущается Софа. — Зоя Ивановна может свалить нафиг со своими просьбами!

— Тихо ты, — шикаю, оглядываясь. — Думай, что говоришь. Ты ведь на ее профиле учишься.

Но подругу даже чертом не испугаешь, не то, что учителем химии.

— Поэтому я здесь. — Она протягивает руки к синим перчаткам, собираясь мне помочь. — Так бы пришлось тебе одной тут разбираться.

Софа спрыгивает со стола, указывает на микроскоп.

— Давай сначала их перетащим. Вместе. Тяжелые они: надорвешься.

Киваю, не говоря, что много раз поднимала их в одиночку. То, что я не первый раз здесь — очевидно. Но вот почему здесь Софа — это загадка.

— Уф, — мы поднимает аппарат, несем его в подсобку, ставим в ряд с другими.

— Что случилось? — прямо спрашиваю её, возвращаясь в класс.

— Ты видела сегодня Алису?

— Нет. Она не пришла в столовую.

Я умолчала о том, что слышала на прошлой неделе. После той ссоры с Семёном, она стала замкнутой, не улыбалась, почти не разговаривала. Я пыталась аккуратно спросить, но получила мягкий ответ, что с ней все в порядке. Я понимала, что это не так, но решила пока не давить.

— Она выпрямила волосы.

Удивление живо отражается на моем лице. Софа кивает.

— Увидела в перерыве. Хотела подойти к ней, но она убежала. Черт возьми, что происходит с ними?

— С кем?

— Ее увалень сидит со звездами, — закатывает глаза на этом слове, — а Алиса вдруг сменила прическу. Я думала, Сёме нравились её кудряшки. Мне вот очень.

Хмурюсь. Мне тоже.

Конструктор уже складывал детальки, пазы схлопывались, образуя фигуры.

— Тебе надо быть с ней добрее, — укоряю, вспоминая колкости Софы. — Алиса чувствительна и ранима. Ты слишком на нее нападаешь.

Софа подходит к столу, собирает пробирки в штатив, объединяя. Я занимаюсь тем же самым, не задаваясь вопросом, что за неудача химических соединений осталась на дне колбочек.

— То есть она бегает от меня, потому что я её обижаю? Плохая?

— Я этого не говорила.

Подруга вздыхает, резко ставит штатив на стол: скрежет стекла издевается над ушными перепонками. Голос девушки становится глуше:

— Я просто переживаю за нее.

— Знаю. Правда. Но…

Звук входящего звонка не дает мне договорить.

— Блин, — Софа вытаскивает свой смартфон из рюкзака. — Да, мам?

Лицо подруги меняется от негодующего до смиренного. Она сбрасывает вызов, затем виновато смотрит на меня.

— Мне нужно идти домой.

Я могла бы возмутиться. Сказать, что она обещала помочь. Или же расстроиться, ведь придется все делать самой. Но так и планировалось изначально.

На меня можно положиться. Я не могу ни на кого опереться. Закономерность, которую я отрицаю, проживая унылую жизнь в вечной угодливости.

— Конечно, — тут же отвечаю, даже улыбку налепила.

Опускаю глаза на свои руки, спрятанные в нитрил. Признаю, что тоже не хочу здесь находиться. Все-таки что-то изменилось в моей голове, но я упрямо не даю мыслям вылиться в действие. Словно мне необходим некий прыжок, но сама я не прыгну — нужен толчок. Чтобы кто-то толкнул в пропасть, сделавшую меня свободной.

Идея возникает из ниоткуда. Вот её не было — бац — она уже осваивается в сознании.

— Как думаешь, голоса запротоколировали? — спрашиваю, не поднимая глаз, боясь спугнуть собственную смелость.

— Какие голоса?

Софа останавливается, закинув рюкзак на плечо.

— Конкурсной комиссии. Они, наверняка, голосовали письменно. Где-то должны быть документы.

— Да, наверное, — Софа задумчиво переступила с ноги на ногу. — А тебе это зачем?

— Просто так. Интересно.

— Члены жюри должны вносить свои оценки в оценочные листы, затем подписывать.

— Они хранятся у директора?

— Не знаю. Эти листы собирает председатель жюри. Возможно, данные передаются в архив.

— Нет, еще нет.

— Откуда знаешь?

— Я обычно помогаю перетаскивать эти тяжелые папки в архив. — Чувствую одновременно и облегчение, и энтузиазм. Впервые за месяц меня не окружает апатия. — Значит, они еще в ее кабинете.

— Вот ведь ушлая баба! — ругается Софа на Людмилу Васильевну. — Не могла парней попросить? Ах, да, они бы её послали на три веселых буквы. А ты… — запал прошел, ее аналитический склад ума выдал ошибку. — Что ты задумала?

— Ничего.

Но она понимала: это ложь. Хоть я и не обманываю, сейчас правда никому не нужна. Подруга все равно не поможет.

— Иди, тебя ждёт мама.

Софа вытягивает указательный палец, чтобы напутствовать:

— Главное, не попадись.

Прежде чем выйти из кабинета, я добросовестно все убрала. Стрелка часов перевалила за восемь. На улице давно стемнело. Темные школьные коридоры стали для меня родными. Но как и дальних родственников, я больше не хотела их видеть. Для этого мне нужно сделать то, что я задумала, тихо крадясь в сторону кабинета завуча.

У пожилого охранника моё присутствие не вызовет вопросов, но только если я буду находиться там, где положено: все давно привыкли. Только вот даже он не поймет мое желание вскрыть закрытую дверь.

Я шла медленно, прислушиваясь к звукам. Их отсутствие меня радовало, но сердце все равно заполошно стучало. Впервые в жизни я иду против правил.

Боюсь даже представить, что будет, если меня поймают. Но даже страх меня не останавливает в едком желании справедливости, которой я не добьюсь в любом случае. Хотя бы получу ответ на свой вопрос: кто оказался лицемерным перебежчиком.

Сжимаю в руке ключ. Да, он у меня есть.

Откуда?

Я слишком много раз оставалась в кабинете после того, как сама Людмила Васильевна уходила по делам и пропадала до следующего дня. Меня же она просила закрыть за собой, как закончу. Сперва я отдавала ей ключ обратно, но в какой-то момент учительница сказала, чтобы я оставила его у себя: она мне доверяла.

И чем я ей отплатила?

Тем, что собираюсь залезть в её кабинет. Стыд сковывает мышцы, наливая ноги свинцом. Я останавливаюсь, уже хочу отправиться домой, пока не натворила дел.

Поджимаю губы.

Трусиха! Слабая и бесхребетная! Не человек разумный, а жалкий заяц!

Сильнее стискиваю ключ: твердый металл врезается в похолодевшую ладонь.

Мягко, но решительно ступая по кафельному полу, подхожу к кабинету завуча, вставляю ключ в замочную скважину, прокручиваю, слышу щелчок.

— Что ты делаешь?

Испуганно вскрикиваю, подпрыгивая на месте. Все кончено. Перед глазами уже пронесся мой образ в наручниках и гневный взгляд отца, чья карьера будет под угрозой. О чем я только думала?

Оборачиваюсь, напугавшись еще больше, уткнувшись глазами в темную фигуру, возвышающуюся надо мной.

— Чокнутая что ли? — ворчит неожиданный гость, спугнувший неудачную взломщицу. Тогда я узнаю его, но не успеваю ничего ответить: позади него, в самом начале коридора засветил фонарик.

— Кто здесь? — отзывается охранник — дядя Леша.

— Вот блин! — паникуя, отступаю назад. Наваливаюсь на дверь, которая тут же открывается. Потеряв опору, тянусь руками, чтобы удержаться. Хватаюсь за молнию на его куртке. От неожиданности он поддается вперед, также теряя равновесие. Мы вваливаемся в кабинет, падаем на пол, словно два сломанных манекена. Вижу, как дверь закрывается, отрезая нас от внешнего мира, встречая полной темнотой.