Захожу на кухню. Едой даже не пахло. Видимо, мама не в настроении готовить. Она насытится скандалом, после которого отец уедет в бар, лечить нервы.

Достаю воду, заглатываю разом всю бутылку. Устало выдыхаю, прислонившись к столешнице. Поднимаю глаза вверх, когда что-то ударилось об пол. Мама кричит, но даже не пытается выбежать из комнаты: папа никогда её не бил.

— Ненавижу! — взвизгивает мать.

Я давно перестал вмешиваться, не зная, чью сторону занять. Обоюдные упрёки не имеют для меня никакого смысла. Я не понимаю, что их не устраивает, ведь раньше они себя так не вели. В какой момент все рухнуло? Когда чаша переполнилась, а наполнение полилось ручьем, затопив все хорошее, что было в их семейной жизни?

— Сука! — орет отец. — Когда ты уже успокоишься?

Сердце сжимается. Бросаю сумку там же, где стоял, после чего надеваю кроссовки и выхожу из дома, не оглядываясь. Хорошо, что куртку не успел снять.

Живот ноет от голода. Решаю найти себе еду в ближайшем супермаркете. Спускаюсь вниз по улице. Уже стемнело. Прохладный воздух пах сыростью и прелыми листьями. Мрачный пейзаж голых деревьев не добавлял вдохновения. Плечи опускаются: я устал.

Прохожу дом за домом, не смотря по сторонам, как вдруг глаза сами упираются в двухэтажный коттедж, в окнах которого приветливо горит свет. Вспоминаю, как было тепло на той кухне, и как приятно пахли блинчики.

Достаю телефон, чтобы позвонить своей девушке. Никак не привыкну, что она у меня есть. Может, было бы иначе, если бы я хоть что-то к ней чувствовал. Снова пустота.

Не решаюсь набрать её номер, зная, что в доме она не одна. Там живет ее сестра. И вот эта девчонка провоцирует работу моих чувств. Я сам не мог ясно разобрать, что не так, и за какие нитки она умудрилась потянуть.

Как там сказал Сёма? Если у одной родной отец, то, должно быть, это её дом, её фамилия. А вторая — удочеренная?

Кто же из них настоящая Маша Зефирова?

Я ушел, не увидев грустную девушку, стоящую у окна и смотревшую на дорожку. Света в доме горел, но тепла она не ощущала. Внутри нее тоже выл пустынный ветер, не дающий согреться. Еще тогда я не знал, что и она прячет ловушки, чтобы стать желанной, принятой, понятой...

Маша

Я стояла у окна и ждала, пока закипит чайник. Мои глаза бесцельно гуляли по дорожке, когда наткнулись на высокую темную фигуру, остановившуюся напротив нашего участка.

Я не распознала человека, на улице уже было слишком темно, да и находился он далеко. Я не знала, что заставило его там стоять, вместо того, чтобы ужинать дома. Мне не было страшно, даже мысли не возникло, что он может быть опасен. Скорее одинок. Я ощутила необъяснимую связь, как солидарность, ведь я сама бы могла легко выйти и скрыться в объятиях осеннего вечера. Никто бы не заметил. Смех за моей спиной лишь подтверждает мою теорию. Необходимость быть нужной, важной, отчаянное желание признания. Чтобы не бросили, не покинули. Чтобы гордились и любили. Я стерла границы. Не знала, где разница между тем, чего действительно хочу, и тем, что хотят от меня другие.

Не навязываться. Всегда помогать. Быть прилежной ученицей, доброй подругой и заботливой дочерью. Слишком много правил: я сама загнала себя в клетку, закрыв её изнутри.

Не сразу замечаю, что чайник засвистел. Одергиваю тюль, надеваю варежку, чтобы обхватить горячую ручку. Смахиваю свисток с носика, обжигая палец. Дую на него. На глаза набегают слезы не от боли, скорее от обиды. Быстро вытираю их, наливая кипяток в чашки. В воздухе пахло курицей, картофелем и специями. А еще чизкейком: вместо блинчиков. Тепло, вкусно, но пусто.

— А как у тебя дела? — обращается ко мне папа, когда я села на стул и обхватила кружку руками. От неожиданности пальцы сократились. Я едва не опрокинула чашку.

Поднимаю глаза, чтобы посмотреть на мужчину средних лет, с ухоженным бритым лицом и уложенной сединой на висках. Рядом с ним с видом мученика аккуратно поглощала десерт тетя Оля. Красивая женщина без единой морщины и грамма лишнего веса. Мари в шутку называет себя её версией два ноль. Весь разговор за ужином крутился вокруг единственной персоны — сводной сестры. Она без умолку рассказывала о школе, новых друзьях, танцах, умолчав лишь об одной незначительной детали — у нее появился парень. О нем она предпочла не говорить. Возможно, боялась недовольства матери.

— Все хорошо, — отвечаю не торопясь, чтобы звучало правдоподобнее.

— Как учёба? — любопытствует отец, что бывает с ним редко. — Когда у вас планируется родительское собрание?

Если первый вопрос звучит дежурно, то второй удивляет. Папа никогда не приходил в школу. Ему было достаточно позвонить классной руководительнице, чтобы узнать все необходимое. Ругать меня было не за что, а похвалу папа не любил.

— Тоже хорошо, — киваю. — И про собрание ничего не слышала.

— Скажи мне, я хочу прийти.

— Зачем? — Глаза широко распахиваются.

— Ты скоро уже закончишь школу, а я даже ни разу не зашел к вам. Хочу поговорить с твоим учителем китайского. — О, как раз о нем… — решила встрять Мари. Я быстро пнула её под столом, заставив замолчать. Она пискнула, затем вскинула брови в немом вопросе. Поджимаю губы, наглядно показывая, что не хочу рассказывать отцу о своем проигрыше. Это мое упущение, мой позор. Мне стыдно: я не хочу его разочаровать.

— Я скажу, когда учитель будет собирать родителей.

И я не верила, что папа придет в школу. Сколько он пробудет в городе? День? Неделю? Не больше. Когда будет родительское собрание, он уедет и не сможет вырваться. В конце концов, дела государства всегда выше семейных.

— Еще мне звонила Мила.

— Мама?

Тетя Оля недовольно хмыкает.

— Она попросила оформить согласие на выезд заграницу. Нужно мое письменное согласие.

Я хлопнула ресницами, ничего не понимая. Какая еще заграница?

— Мила не сказала тебе? Они с Давидом планируют провести новогодний отпуск на берегу моря. Хотят взять тебя с собой.

Живот скручивает в тугой узел. С каких пор мама хочет, чтобы я была рядом? Да еще и с её новым мужем?

Плечи опускаются. Больше похоже на сказку.

— Нет, не говорила.

— Подумай. Я напишу согласие, если ты захочешь.

Сразу как был выпит чай, родители поднялись к себе, чтобы отдохнуть. Мы с Мари остались убираться на кухне.

— Почему ты не сказала отцу о конкурсе?

Не останавливаю процесс загрузки посудомоечной машины, лишь замедляюсь, чтобы слышать сестру.

— Он не знал, что я в нем участвую. Зачем сообщать о проигрыше?

— Но тебя ведь засудили. — Мари возмущенно бросает тряпку на стол, принимаясь ожесточенно тереть поверхность, словно это она была всему виной.

— Это лишь догадка.

Мари не щадит маникюр, переместившись к раковине, чтобы смыть крошки.

— Нет, это правда, — громко возмущается, перекрикивая звуки воды. — И это странно. Разве ты не любимица учителей? Все говорят, что ты у них на побегушках… — Она прочищает горло. Для меня не новость, что обо мне так думают одноклассники. В чем-то они правы, но, конечно, слышать это неприятно. — Ой, прости, — виновато закусывает губу. — Я лишь хочу сказать, что в комиссии было пять человек. Кто из них мог быть против тебя?

А вот это стоящий вопрос, заставивший меня задуматься. Людмила Васильевна сказала, что проголосовало большинство. Но кто эти учителя? На ум приходит только математик. Это один из пяти. Маловато для большинства. Разве нет?

— Я все же считаю, что ты должна рассказать своему папе. Он наведет там порядок. Коррупционеры, вот они кто.

Нет. Об этом не может быть и речи. Я сама справлюсь, как делала всегда. И тогда я смогу сказать, что добилась. Золотая медаль. Красный диплом. Планы у меня грандиозные.

Захлопываю дверцу машинки. Мари вешает тряпку на край раковины.

— Почему ты не сказала им, что встречаешься с капитаном баскетбольной команды?