Мне было не до смеха. Да ему тоже. Глаза зло зыркнули, а губы скривились. Синева, приворожившая меня в тот вечер, сейчас опустошала.

Он меня не помнит. Ничего. Пусто.

Я просто неказистая девчонка, жаждущая его внимания.

Режущий вьюн достигает груди, царапает и впивается в мягкие ткани. Место трепета занимает боль.

Хочется крикнуть. Напомнить ему, кто я. Обвинить в безнадежном ожидании. Я верила ему, но…

— Давай начистоту. Что в тебе такого есть, чтобы я обратил на тебя свое внимание?

Я не слышу, что он говорит. Оскорбления тонут в потоке горечи и грусти. Самобичевание заполняет меня, а лоза словно железная решетка сдавливает горло, что не вдохнуть. Одна ветка отделяется, вонзается между ребрами, пронзая сердце. Вспышка боли слепит глаза.

Это все моя вина. Я виновата, что надеялась. Виновата, что не запомнилась. Он ничего мне не обещал. Софа была права. Я сама все придумала: так было легче пережить шквал перемен в жизни. Новый виток, которого не ожидала. Я цеплялась за воспоминания, словно только это могло помочь мне пережить все трудности.

Волосы путаются, колючки дергают, отчего кожа головы саднит.

Не знаю, что отражается на моем лице, но Игнат вдруг сменяет гнев на усталое принятие.

— Послушай, ты тут ни при чем. И ни такая уж ты и страшная. Просто больше никогда не ведись на такую херню, ладно?

Стебли держат меня на одном месте, не давая двинуться. Если попытаюсь шелохнуться, они растерзают мое тело.

Поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него. Слова застревают в горле, комом распирая. Колючки достигают макушки, полностью поглотив меня. И тогда приходит осознание…

Я сама загнала себя в эту клетку. Неважно, как мне было больно, я терпела. Хорошие девочки приветливы и терпеливы. Они не жалуются и не ноют, не говорят «нет».

Улыбайся, когда грустно. Смейся, даже если не смешно. Угождай, чтобы все были довольны. И жди, пусть надежды изначально не было.

Путы спиралью рябили кожу, царапая, вырывая куски. Но больнее всего было в груди. Поднимаю руку, прижимаю к проколотому сердцу. Горит. Губы в пепле.

Глядя в синие глаза, которые я каждую ночь ассоциировала с глубинами океана, стискиваю ладонь. Шипы прокусили тонкую ткань, кровь пульсирует. Но я сильнее сжимаю, не давая себе струсить и спрятаться.

Боль сменяется сладкой негой. Колючки трескаются, а в ладони кровь сменилась цветком — маленьким алым бутоном.

Вера? Или химера?

— Нет, — наконец, отвечаю, — не ладно. — Выпрямляюсь, смотря в обычные глаза, в которых больше ничего не могу рассмотреть. — Это ты ошибся. В чем виновата я? Кто дал тебе право судить мою внешность? И я не простушка, а ты не крутой. Просто зажравшийся придурок. И в следующий раз, когда решишь поцеловать кого-то и сбежать, не надо просить подождать тебя.

Его шок как бальзам на мои раны. Ноги дрожат, но шагают, унося меня из этого места.

Забыл меня? Пусть. Я тоже забуду.

Оказавшись на улице, достаю телефон, чтобы заказать себе такси. Экран тут же орошается мелкими каплями: ничего не видно. И я не могла сказать: от дождя это или от слез, градом посыпавшихся из моих глаз.

Запрокидываю голову, всхлипываю, проглатывая влагу. Пелена мешает видеть, но я двигаюсь к выходу из гаражного сектора.

Ноги промокли, когда, не глядя, проваливаюсь в лужу. Любимые туфли скоро окажутся в мусорном ведре.

Обида прорывается сквозь все чувства, заныв под ложечкой. День не мог стать еще хуже. Все, на что я надеялась, оказалось иллюзией, миражом.

У меня крепкая семья, а родители любят друг друга.

Дзинь.

Стекло моих детских розовых очков треснуло.

Папа любит меня, мы будем счастливы вместе.

Дзинь.

Паутинки расползлись во все стороны.

Если я буду учиться на отлично, добьюсь успехов в изучении китайского, то мне достанется практика, о которой я мечтала.

Дзинь.

Стекло посыпалось, разлетаясь на мелкие частички.

Все, что от меня требуется — это подождать. Он придет, когда будет готов.

Дзинь.

Очки в розовой оправе упали на пол, окончательно разрушив мои заблуждения. Наступаю на них, чтобы уничтожить безвозвратно.

Трудно. Больно. Легче не стало.

Такси приехало не сразу, пришлось постараться, чтобы уехать из проклятого места. Забравшись в машину, откидываю голову на подголовник. Вытираю нос, затем растираю слезы по щекам. Ловлю подозрительный взгляд водителя.

— Девушка, — неловко и грубовато обращается он, — с вами это… того… все в порядке? Может, это… отвезти вас в больницу или полицию?

— Что? — непонимающе поднимаю брови. — А, — отворачиваюсь, сообразив, о чем он мог подумать. Гаражи, слезы, я вся промокшая и продрогшая. — Не переживайте, от разбитого сердца еще никто не умирал.

Поворачиваю ключ в замочной скважине, чтобы спрятаться в доме. Телевизор громко работал в гостиной, показывая, что в нём кто-то есть. А узнаваемые голоса из сериала «Секс в большом городе», демонстрировали, кто именно сидел на диване, поглощая фруктовую тарелку, которую я нарезала утром, будучи в хорошем настроении.

Дверь щелкнула. Тарелка звякнула, ударившись о журнальный столик. Топот ног устремился в прихожую.

Я сняла туфли, вздохнув, увидев отклеившуюся подошву. Ступаю на коврик, когда из-за поворота на меня выскакивает высокая девушка, сгребающая меня в крепкие объятия. Крякаю, когда воздух ударом выбило из легких.

— Где ты была? Я так волновалась.

Мычу в её кофточку.

— Ой, да, прости.

Девушка высвобождает меня, отходя назад. Сердце снова переворачивается, когда я вижу ту, которая должна была получить приглашение. Светловолосая, голубоглазая, с пухлыми губами и маленьким острым носиком — красивая. Именно её Игнат ждал в том ангаре.

Знакомьтесь, Мария Зефирова.

Моя сводная сестра.

— Мне так жаль. Это должна быть ты.

— Что?

Дыхание перехватывает. Шестеренки в голове закручиваются в тугую спираль.

Откуда она знает? Кто-то проболтался? Может, с ней уже связался Игнат или его друзья? Горько усмехаюсь: как же быстро.

— Ох, я так рассержена! — Девушка обхватывает руками свою талию: она у нее такая тонкая, что сделать это не проблема. — Это ты должна была выиграть!

Ах, вот оно что. Расслабляю напрягшуюся спину, слушая своеобразную гневную тираду Мари. Именно так она просит себя называть, что я и делаю. Хотя бы для того, чтобы избежать путаницы. Софа считает, что это снобизм в концентрированном виде. Мари ей не нравится.

— Фифа нафуфыренная, — так она ее назвала после знакомства.

Алиса же была настроена менее радикально:

— Милая, вроде бы добрая. Но будь осторожна. Ты же знаешь этот стереотип о Золушке, злой мачехе и сводных сестрах. Обернуться не успеешь, как уведут твоего прекрасного принца.

Они поладили.

Я посмеялась тогда. Но сейчас мне было не так уж весело. Как я должна относиться к тому, что мой прекрасный принц выбрал сводную красавицу-сестру? Виновата ли в этом Мари? И как мне быть дальше?

Она пока ничего не знала. Её раскрасневшееся в гневе лицо казалось очаровательным.

— Кто, как ни ты? И кто такая эта Алена? — искренне негодовала сводная сестра. — Девчонки сказали, что она выдра крашеная! Да и, надо отметить, плохо её покрасили. Корни такие ужасные, переход четкий, даже не растушевали! Тоже мне шатуш! Сама, небось, краской намалевалась и ходит довольная!

Не знаю, откуда, но едва заметная улыбка растянула мои губы.

Восемь месяцев назад, сразу после новогодних праздников, папа объявил, что он встретил женщину, которую полюбил, и что у нее есть дочь, моя ровесница. Он хочет нас познакомить.

Это не стало для меня шоком: я догадывалась, что кто-то есть. Также она появилась через два года после их с мамой разрыва, поэтому никаких претензий к Ольге Александровне, или по-простому, к тёте Оле, у меня не было.

Как только закончился прошлый учебный год, папа решил, что пора жениться и съезжаться.