Мы вышли из офисного центра, дошли до его припаркованного Лексуса, и только тогда он меня отпустил. Я плюхнулась на сидение и прислонилась головой к окну. До дома мы ехали молча, он следил за дорогой, иногда кидая взгляд в мою сторону. А я была опустошена и раздавлена.

— Хочешь, я побуду с тобой? — спросил Павел, когда мы остановились у моего дома.

— Нет, спасибо, я лучше побуду одна, — тихо ответила я. Я повернула голову к нему. — Спасибо, что приехал.

Он кивнул. Я открыла дверь и вышла из автомобиля. Он еще постоял немного, подождал, пока я открою дверь, пока зайду внутрь, а потом уехал.

Я еле зашла в дом, бросив сумку на пол и сама села на пороге. Я потеряла самообладание и работу. Я не справилась, не смогла. Горькие слезы потекли по щекам в знак траура моей потерянной жизни. Я опасна для общества, я — угроза. Впервые эмоции стали причиной физического насилия, и теперь это точно конец. Теперь меня заберут, уничтожат тихие за мою агрессию. Эта мысль, такая ужасная и горячая, как мои слезы, не вызвала во мне протеста. Что же, пусть забирают. Пусть уничтожают, иначе я это сделаю сама.

Еле поднявшись с пола, я прошла в комнату и взяла футляр в руку. Вся моя вчерашняя уверенность улетучилась вместе с моим спокойствием. Если меня не убьют тихие, значит, я найду способ, как избавиться от этого проклятия.

Голоса в голове усиливались, становились непроходящим гулом.

— Заткнитесь, я прошу вас! — крикнула я, сползая по стенке на пол и хватаясь за голову.

Но голоса не замолкали. Они говорили и говорили, быстро и настойчиво. Я сходила с ума. Моя комната перестала казаться настоящей, я видела не кровать, а адово пламя, в которое меня кинут тихие. Видела, как их фигуры двигаются по комнате, пытаясь схватить меня. Я не сопротивлялась. Я просто смотрела на это безумие и ждала, когда это случится. Но они подходили, пытаясь схватить, а потом растворялись в воздухе.

Я просидела на полу несколько часов, не в силах подняться. Голоса начали затихать, но все еще топтали мой мозг и сознание. А потом, сквозь этот гул, я услышала звонок в дверь.

18

С трудом поднявшись, я поплелась к двери, пытаясь понять, кто там такой настойчивый. На самом деле, мне было плевать, но звонок только усиливал шепот и головную боль, и мне хотелось побыстрее избавиться от него.

Распахнув дверь, я увидела свой кошмар. Он сунул мне в нос открытое удостоверение.

— Капитан Морозов Сергей Юрьевич, старший следователь.

Я застыла на месте. В его голосе было столько холода, что на улице лето сразу превратилось в зиму. Казалось, даже пар пошел изо рта.

— Воронова Ольга Павловна?

— Да, — ответила я, уже понимая, что официальное заявление ничем хорошим не закончится.

Следователь сунул мне в лицо бумагу.

— Ордер на обыск.

Я открыла рот от шока и удивления.

— Что? — дрожащим голосом прошептала я. — Почему?

— Проходим, — сказал Морозов и прошел в дверь, едва не толкнув меня.

За следователем зашли трое молодых полицейских, следом соседка Людмила, дядя Миша и еще одна соседка Кристина — молодая девушка в очках. Они кинули в меня удивленный, даже испуганный взгляд, словно я совершила что-то очень ужасное.

Я стояла как вкопанная, не в силах понять, что происходит. Я проводила их взглядом, но не могла сдвинуться с места.

— Ольга Павловна, не задерживаемся, — басом сказал Морозов.

Я медленно вышла из ступора и поплелась в дом.

— Один в кухню, второй в комнату, третий в гараж, — скомандовал следователь. — Каждый по понятому берет.

Один полицейский и Кристина вышли на улицу. Я смотрела на это как через экран телевизора. Вроде происходит, а вроде нереально. Галлюцинации! Как говорил Паша. Я начала убеждать себя, что мне происходящее подкидывает воображение, что на самом деле я до сих пор сижу на полу в комнате. Зажмурив глаза несколько раз, картинка не поменялась, люди из моего дома не пропали.

Морозов кинул на мои выпученные глаза взгляд, нахмурился и прошел в комнату с одним полицейским и дядь Мишей. На ватных ногах я двинулась следом.

— Можно объяснить, что происходит? — медленно произнесла я.

— Кем вам приходится Дмитров Павел Николаевич? — спросил Морозов, наблюдая, как его подчиненный начинает выбрасывать мои вещи из шкафа.

— Кто?

Он резко, с раздражением достал телефон, что-то полистал и сунул мне экран в лицо. С экрана на меня смотрел Павел, снятый на камеру какого-то магазина.

— Узнаете?

— Да, это… это мой знакомый.

— В каких вы состоите отношениях?

Я смотрела, как летит моя одежда на пол, как на нее наступает полицейский своими грязными ботинками. Смотрела и ощущала себя так же, как и вещи из гардероба — растоптанной и униженной.

— Просто знакомый, — тихо сказала я, с силой отрывая взгляд от методичного уничтожения моей жизни.

— Он приезжает к вам в дом и на работу. И просто знакомый? — Морозов говорил с таким раздражением, что я начала ее впитывать, ощущая внутри.

— Да, мы познакомились в больнице. Он… поддержал меня. Мы просто общались. А в чем дело, вы можете нормально сказать?

— Дмитров Павел Николаевич подозревается в двух убийствах, — сказал Морозов, оценивая мою реакцию.

Я застыла на месте, вглядываясь в его глаза и пытаясь понять: он блефует или нет.

— Что? Этого не может быть, — наконец сказала я.

— Где он сейчас?

— Я не знаю. Он подвез меня до дома после работы и уехал, — тихо ответила я, еле сдерживая слезы.

Происходящее продолжало казаться бредом или кошмарным сном. В надежде, что я сплю, я резко закрыла глаза и открыла. Но нет, картинка снова не изменилась. Я по-прежнему видела, как полицейский перетряхивал мою кровать, поднимая постельное белье и матрас.

А потом он подошел к полке с книгами и сувенирами. Начал методично скидывать все на пол. Статуэтки летели вниз, падая и разбиваясь. Я смотрела на это с ощущением, что моя жизнь разбивается вместе с ними. Мое прошлое, мое детство разлеталось на осколки со страшным звоном.

А потом на пол полетел футляр. Я хотела крикнуть, хотела броситься и подхватить его, но только смотрела, как он падает на пол, а потом полицейский делает шаг назад и наступает на него.

Раздавшийся хруст оглушил меня.

— Нет, — прошептала я дрожащим голосом, сквозящим отчаянием, — Только не это.

Я протянула руку к футляру, но спасать там было нечего. Он рассыпался на мелкие осколки, которые разлетелись по полу. Закрыв рот рукой, чтобы не закричать и не заплакать от увиденного, я отступила на шаг назад.

Морозов застыл, увидев мою реакцию. Я почувствовала его стыд. Секундный стыд от проделанной работы. И что-то еще, но я не хотела понимать, не хотела чувствовать. Мне было плевать. Ведь он не понимал, что только что разбил мою возможность вернуться.

Пытаясь держать себя в руках, я еще отступила назад, запуталась от слабости и дрожи в ногах и полетела вниз, отчаянно хватаясь руками за воздух. Удар получился отрезвляющим и очень болезненным, особенно импульс, отправленный в мои еще незавшие ребра. Я загнулась от боли, хватаясь за корсет, пытаясь подавить резко подступившую тошноту. Из глаз брызнули слезы, я зажмурилась и застонала, сжимаясь в комок.

Морозов тут же подскочил ко мне, протянул руку, но я отшатнулась от нее, как от раскаленного железа, вытирая слезы. Через боль я поднялась со стоном, держась за стену и пытаясь восстановить дыхание. Он стоял рядом и смотрел на меня, добивая меня своей жалостью. Не в силах выдержать его общество, я двинулась на кухню, придерживая ребра.

Когда я увидела развороченную кухню, разбитые чашки и посуду на полу, я едва не потеряла сознание. Закрыв лицо, я прислонилась к стене.

— Товарищ капитан, бумаги какие-то, — услышала я голос полицейского.

Морозов подошел к нему, взял дневник Ивана, посмотрел листы, пытаясь прочитать написанное, но не смог.

— Забираем, — сказал он. — Ноутбук и телефон тоже. Понятому под роспись.