Тяжелый вздох.

— Через полчаса.

Ну вот, еще одна маленькая победа была в кармане.

Я выглянула в окно и увидела в соседней машине влюбленную парочку, которые мило целовались и хихикали на передних сидениях. Так, надо почувствовать их. Я приоткрыла окно и еще раз посмотрела на них. И тут внутри меня начала зарождаться любовь. Не к кому-то, а просто приятное тепло внутри. Мысленно превратив ее в мягкое розовое сердечко, я аккуратно взяла эмоцию пальцами и потащила к ящику. Готово. Раздражение, обида и любовь на месте.

И тут по счастливой случайности водитель из впереди стоящей машины начал кричать на продавца с поста выдачи. Давай, ярость тоже нужна. Но она не шла ко мне. И тогда я машинально протянула руку и мне на ладонь упало что-то горячее, тут же впитываясь в кожу. Я почувствовала ее. Ярость, такая сильная и обжигающая, начала подниматься к горлу. Но я остановила ее невидимой ладонью и запихнула в ящик. Еще одна эмоция есть.

Я хотела еще поискать людей с эмоциями, но мой заказ был уже готов, а голод оказался сильнее, поэтому я подкатила к зоне выдачи и забрала три пакета с едой. От запаха вредной еды кружилась голова, а слюни уже почти текли по подбородку, когда я подъехала к дому. Морозов уже был здесь.

— Так вот она какая, машина, за которую сердце болит больше, чем за себя, — ухмыльнулся он.

— Да, это не просто машина, это мой друг! Самый верный и надежный, — ответила я, открывая ворота, чтобы загнать автомобиль во двор.

Он проследил за мной взглядом, как я бережно паркую автомобиль, как аккуратно закрываю дверь и по старой привычке провожу рукой по кузову.

Дома мы сначала молча ели, поглощая бургеры и картошку, запивая все это кофе. Слова ученого не выходили из головы. Получается, что я сейчас не странная, а такая, какая должна быть. Которая любит поговорить и уже не может быть в одиночестве. Если это так, то сколько лет я потеряла, не зная настоящего вкуса жизни. А, может, это сила так во мне говорит, но на самом деле одиночество — это мой удел.

— Рассказывай, — сказал Морозов, собирая мусор со стола.

Я кратко рассказала ему о том, что узнала от ученого и свои мысли. Он слушал меня с профессиональной серьезностью и непробиваемым выражением лица.

— Получается, что камень сам меня призвал, — закончила я. — А потом высасывал из меня эмоции, и я сама становилась камнем.

Я посмотрела на него, на его серьезное выражение лица, не выражающее ровным счетом ничего.

— Может, у тебя тоже дома такой камень лежит? — хмыкнула я. — Ты поищи.

— Очень смешно, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули.

Я достала телефон и открыла фотографии.

— И вот еще книгу сфотографировала, возможно, тут есть ответы на наши вопросы.

Он взял телефон, полистал фотографии, приближая и отдаляя их.

— И как тут разобрать, что написано? Опять набор букв, — спросил он, отдавая телефон.

Я непонимающе посмотрела на фотографию:

— Как же, все понятно написано, читаемо…

Понимание пришло спустя пару секунд.

— Прочитать могут только эмпаты, — прошептала я, — И ученый тоже эмпат!

— Значит, давай я варю еще кофе, а ты начинай читать.

Он подхватил со стола кружки, помыл их и поставил в кофемашину. Потом убрал мусор со стола, пока я открывала первую фотографию.

Начав читать, я поняла, что это не книга, а записи эмпата. Он писал о силе, ее развитии. Сначала это была общая информация о даре, что он из себя представляет, какие эмоции могут быть поглощены, а какие — нет. Например, эмпат не может поглотить родительскую любовь, боль от врожденных болезней, страх смерти.

У эмпата есть два способа получения эмоций: через считывание и через поглощение. При считывании эмпат просто чувствует то же, что и другой человек. Это кратковременное, как импульс, явление. При поглощении эмоция переходит от носителя к эмпату.

— Получается, вы можете забрать какую-то эмоцию? — уточнил Морозов. — Это как обезболивающее.

— Да, временная помощь.

На следующих страницах описывалась передача дара. Почти всегда эмпатия передается по наследству. Если родитель обладает даром, то и ребенок его получит. И так он передается до тех пор, пока род не закончится. В этом случае сила уходит на хранение и дожидается нового носителя. Механизм получения дара не был описан, но благодаря ученому я поняла его и без записей.

— Черт, аккумулятор сел, — с горечью сказала я, смотря на черный экран телефона.

— У тебя нет зарядки? — удивился Морозов.

— Вы забрали ее вместе с ноутбуком.

Он посмотрел на часы.

— Я могу привезти из дома, но займет это около часа.

— Нет, давай завтра продолжим, — вздохнула я. — Я тут парочку эмоций по пути захватила, голова болеть начинает.

— Справишься? — спросил он, и я почувствовала его заботу. Мне так хотелось посмаковать ее вкус, но я залезла внутрь себя и заперла ее в ящик. Пригодится.

— Да, езжай.

Я проводила его до двери и дождалась, пока он уедет на своем черном дорогом автомобиле, а потом поплелась в комнату.

Выключила свет и позвала Тихона. Он появился сразу же.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Да, — ответил он. — Тихие не убивают. У нас другие цели.

— Может, предатель? — с надеждой спросила я.

— Для чего нам это? Мы бережем людей от эмпатов, это наша единственная цель.

— Черт, — выругалась я. — Но ведь приходит фигура в капюшоне, приказывает убить.

— Вы, люди, очень странные. Почему это не может быть обычный человек?

— Но такое совпадение…. И обычный человек не может внушить другому убивать.

— Обычный нет, а эмпат — да.

Я застыла, вглядываясь в его лицо.

— Может убеждать? Разве эмпатия — это не про эмоции?

— Вы можете обрушить на человека любые эмоции. И психика обычного смертного не всегда справляется с такой нагрузкой. В итоге — потеря памяти, непонимание.

Паша…

— А вы всегда сразу узнаете, что эмпат убил кого-то?

— Сразу же.

Тогда Паша не мог, они бы уже забрали его. Стало еще запутанней, чем было.

Попрощавшись с Тихоном, я легла спать. И последнее, что я почувствовала — эмоции, стучащие в закрытые двери.

27

Сказать, что я проснулась — это слишком громко. Я вынырнула из сна и боли, сжимающей мою голову. Сквозь громкие, орущие голоса, сквозь туман. Я не смогла поднять не то, что голову, я не смогла пошевелить рукой. Каждый вздох, каждый удар сердца отражался новой взрывной волной. Я не засыпала, я теряла сознание, проваливаясь в пустоту и на мгновение ощущая облегчение.

Спасительные таблетки были так рядом, но я не могла дотянуться до них, продолжая сжимать голову и пытаясь сломать череп. Меня трясло, к горлу подступала тошнота, а мозг сверлила только одна мысль — это конец.

Когда боль немного, совсем капельку, отпустила, я схватила блистер и выпила сразу две таблетки, а потом снова вернулась под одеяло, лишь бы не слышать голоса и звуки с улицы, которые только усиливали разрыв мозга. Я не понимала, сколько провела в агонии, но казалось, что целую вечность. И только боль немного отступила, я рискнула подняться с кровати, но тут же упала на пол, ударившись головой об полку. Сначала в глазах потемнело, а потом я снова провалилась в спасительную пустоту.

Я очнулась от дверного звонка, который только усилил боль. Я попятилась в угол, пытаясь спрятаться, закрыться, умоляя прекратить звонить. Зарывшись головой в руки, я сжалась в комок, не в силах ни подняться, ни пошевелиться. Я ощущала сразу все эмоции, понимая, что они вырвались через закрытые двери. И это было чувство давления и разрыва одновременно. Они сжигали меня изнутри, заставляя гореть все тело, все органы.

Шаги, раздавшиеся в прихожей, в голове прозвучали как взрыв. Я сжалась еще сильнее, размазывая по коленям слезы и сопли, которые даже не было сил вытереть.

— Оля? — его жалостливый голос сделал еще хуже, он был как удар молотком по старой ране.