— Угощайтесь, раз зашли, — я попыталась сделать голос расслабленным, словно я рада его компании. — Одной ужинать скучно.

Я даже выдавила подобие улыбки, но следователь, похоже мне не очень поверил. Но кусочек пиццы взял, поблагодарив.

Я откусила кусочек и едва не застонала от удовольствия. Мягкая, вкусная пицца с тянущимся сыром буквально таяла во рту.

— Так чем обязана? — спросила я с набитым ртом. — Или вы так, просто в гости?

— Зачем вы ходили к матери Ирины? — и снова его этот ровный, плоский голос без единой эмоции.

Я так боялась услышать этот вопрос, но все же услышала. И даже не приготовила ответ. Но решила сказать правду. Почти правду.

— Я ходила поддержать Елену Павловну, — ответила я, хватая следующий кусок пиццы.

— Насколько я помню, вы говорили, что не знакомы с Бурко. А тут идете поддержать мать, еще и записку передаете, — следователь говорил спокойно, но это как разговаривать со змеей — они шипит тихо, готовясь к удару.

Я нервно сглотнула, едва не подавившись.

— Если я ее плохо знала, это мешает мне поддержать человека, оказавшегося в трудной ситуации?

— Ольга, — низким, угрожающим голосом сказал он, — Я еще раз спрашиваю — зачем вы лезете в это дело? У вас есть информация, которую вы мне не сказали?

Его угрожающий тон подействовал как пощечина.

— Я вам все сказала, товарищ… товарищ следователь! А если у вас есть какие-то обвинения ко мне, то будьте добры предоставить бумагу, ордер или что там еще требуется в таких случаях! — внутри росло раздражение, но не мое, а его.

— Вы играете с огнем, Ольга! — он смотрел на меня пристально, пытаясь заглянуть в душу. Но я не отводила взгляд.

— Вы мне угрожаете? — я привстала, приблизив свое лицо к нему. — Мне кажется, вы не тем занимаетесь!

— Я могу вас вызвать в отдел, и вы будете давать показания по протоколу со всеми вытекающими. — он слегка успокоился, отреагировав на мою дерзость.

— Вызывайте! И я приду. И скажу все, что знаю. Потому что мне нечего скрывать! — довольная собой, я села обратно на стул.

— Знаете, сколько таких любительниц частного сыска я вижу в своей работе? — спокойно спросил он. — И сколько из них мешает расследованию, имея при этом важную информацию!

Он замолчал, и я покачала головой.

— И каждый раз я вынужден говорить одно и тоже: не лезьте не в свое дело! Это незаконно, мешает полиции и опасно! — ответил он, сжав руку в кулак.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, а потом поднялся и пошел на выход. Он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь захлопнулась, и я, вся дрожа, провела ладонью по лицу. Опять. Опять эти чертовы эмоции!

— Черт, — выругалась я и смахнула стакан с остатками кофе на пол. Кружка, упав на ламинат, разлетелась вдребезги.

Я смотрела на осколки, на растекающееся пятно от кофе и понимала, что если я не выясню причину, если не остановлю это, то уничтожу себя эмоциями других людей. И хорошо, если только себя.

7

На утро голова болела еще сильнее. Снова выпив таблетку, я не стала даже возвращаться в комнату. Села на кухне, уронив голову на руки в ожидании, когда невидимое нечто перестанет сверлить мне мозг. Было настолько больно, что каждое движение проталкивало сверло только глубже. Я старалась не то, чтобы не двигаться, но и не дышать.

Я просидела за столом не меньше часа, пока боль не начала отпускать. Я уже могла двигаться, но думать — нет. Мысли концентрировались вокруг пучка боли, застрявшего в моей голове. Было плевать на все, что происходит вокруг, даже если прямо сейчас на мой дом сядет инопланетный корабль с кучей черных парней в капюшонах.

Еле заставив себя встать, я подошла к раковине и засунула голову под ледяную воду. Это немного ослабило боль, но не убрало ее полностью. Она еще гудела где-то внутри, становясь фоновым, но таким настойчивым шумом.

Взгляд наткнулся на листочек, на котором я вчера писала свои идеи. Но ничего нормального я так не придумала. Мое расследование зашло в тупик. Да еще и этот следователь теперь стоит на пути. Решив пока отложить дело Ирины, я собралась, облачившись во все черное, словно это могло избавить от головной боли, и пошла на выход.

Я направилась в научный центр, расположенный в соседнем городе. О нем я знала от Лизы. Сестра проходила там практику, когда училась в институте, и я припоминала, как она рассказывала о работе отдела по исследованию аномалий. Была надежда выяснить о проклятии эмпата. Слабая, но все же надежда.

Я подъехала к научному центру уже почти в четыре часа, потратив три часа на дорогу. Голова еще болела, но я уже почти не обращала на нее внимание. На входе немолодой охранник поинтересовался моим визитом, и я сказала, что веду научную работу по исследованию аномалий. Он позвонил кому-то по телефону и за мной спустился такой же немолодой мужчина.

Я прошла к нему, поздоровалась, он оценивающе посмотрел на меня через толстые линзы очков.

— Я вас слушаю, — сказал он и по голосу сразу стало понятно, что он — ученый.

— Я пишу книгу на тему аномалий, а точнее — на тему аномальных проклятий. Было бы интересно пообщаться с вами на эту тему, почитать книги.

Я врала и даже не смущалась. За последние дни ложь стала даваться мне особенно легко, хотя раньше я придерживалась совершенно других принципов. Но ученый оживился и пригласить пройти с ним.

Мы поднялись на старом лифте, который вздрагивал на каждом этаже, угрожая нам сорваться вниз, на четвертый этаж. Мы прошли по светлому коридору с желтыми стенами в его кабинет. Когда он открыл дверь, я не смогла сдержать возглас удивления.

Это был не просто кабинет, это была библиотека. В ней пахло старыми книгами и пылью, свет слегка приглушен и абсолютная тишина. Вдоль стен и посреди комнаты стояли стеллажи, упирающиеся в потолок и заполненные книгами. Ученый нажал на выключатель, и загорелись еще несколько лампочек на огромной люстре, украшающей потолок. Стало намного светлее, но ушла та самая уютная атмосфера старой библиотеки.

Ученый провел меня дальше по комнате, где возле небольшого пластикового окна стоял стол, заваленный бумагами и папками, и два деревянных стула. Я села, подождала, пока он, слегка похрамывая, тоже сядет на стул.

Ученый поправил очки морщинистыми руками и с интересом спросил:

— Вас интересуют конкретные феномены или общая теория аномалий?

— Конкретный, — я сделала паузу. — Меня интересует природа эмпатии. Как сила.

Он кивнул, встал и, слегка прихрамывая, направился вглубь книжных джунглей.

Его не было около минуты, пока я разглядывала папки на столе с ничего не значащими надписями. Ученый вернулся с книгой, положил ее перед собой и начал листать страницы, макая палец в маленькую губочницу.

— Вот, пожалуйста, — он повернул книгу ко мне.

Я притянула книгу к себе и впилась в буквы глазами.

Эмпатия — поглощение и передача эмоций. Происходит контролируемо при прямом или косвенном контакте с человеком: через взгляд, рукопожатие, разговор, поцелуй. Передается из поколения в поколение, в редких случаях — после смерти носителя через его личные предметы.

Эмпаты служат доброй цели — лечат от затяжных депрессий, тревоги, горя. Носителю дар не причиняет вреда, если поглощение и передача происходят контролируемо.

— И все? — разочарованно спросила я, переворачивая страницу.

Ученый забрал книгу и кивнул.

— Эмпатия перестала быть даром, как, например, телекинез. Она стала обыденностью, поэтому о ней сейчас почти не говорят.

— А раньше, как было? — я понимала, что приехала зря.

— А раньше этот дар использования для разжигания войн, для завоевания сердец. В мирах, где не оставалось места эмоциям, такие люди очень ценились. Именно эмпаты становились врачами.

Ученый посмотрел на меня поверх своих очков.

— Я могу еще поискать в архивах, если вам так это нужно.

— Да! — я оживилась. — Очень нужно!