— Исключено, — отрезал Тихон, — мы можем воздействовать только на эмпатов. Простые люди нас не видят.

— Хорошо, а если предположить, что убийцы — это эмпаты?

— Тогда они бы знали о нас.

— А если нет? — не унималась я. — Если человек рожден с этим даром, но не знает о нем.

— Такое возможно, — согласился Тихон, — только в последнее время не было уничтоженных эмпатов. А мы бы забрали их. Пока самый неконтролируемый эмпат на этой территории — это ты.

Я хмыкнула. Здорово, превзошла всех.

— А как тогда получается, что люди погибают, видя человека в капюшоне?

— Я могу узнать у своих, но мы обычно не вмешиваемся в людские проблемы.

— Узнай, пожалуйста! — взмолилась я. — Меня полиция на крючке держит, еще чуть-чуть и все, окажусь в тюрьме. А там сдерживать эмоции будет еще сложнее.

Тихон молчал, видимо, думал.

— Мы тысячи лет следим за эмпатами. У нас есть собственный кодекс, который мы не можем нарушить. И твои слова звучат… странно. Я чувствую твою тревогу и страх, ты боишься, что только усиливает эмоции.

— А как мне не бояться, Тихон? Моя жизнь уничтожена. И как только я пытаюсь склеить ее заново, происходит это, — я обвела руками уже чистую комнату. — И если в этом замешаны ваши, нужно остановить издевательства над эмпатами и смерть людей.

— Хорошо. Я узнаю.

— Спасибо, Тихон.

Он не ответил, растворившись в воздухе. Я смотрела подоконник и думала, что теперь меня точно не оставят в покое. Оставалась только крохотная надежда, что Тихон следует своему кодексу. И мне хоть в чем-то повезло.

На кухне пискнул телефон Морозова. Я нехотя поплелась за ним, взяла в руки и прочитала сообщение.

«Завтра в 11:00 на допрос. Подготовься».

Интересно, что он имел ввиду? Засунуть свои эмоции подальше? Убрав телефон, я развесила постиранное белье и решила действовать иначе. Попробуем взять женским обаянием.

21

Утреннее волнение не удалось подавить даже при помощи кофе. Даже головная боль и голоса решили меня не беспокоить, чувствуя мою нервозность. Понадеявшись, что Морозов будет, как обычно, уверен в себе и я смогу впитать его стальной стержень, я собралась на допрос. Надела красивое белое платье, выгодно подчеркнув тонкую талию и грудь, нанесла неяркий, но скрывающий все недостатки макияж. На чистых волосах завила локоны, сбрызнув их лаком для фиксации. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Я была похожа не на загнанную собаку, а на вполне привлекательную, хоть и не юную, женщину. Иногда такие фокусы было полезно проворачивать. Хотя бы для себя самой.

Приехав в участок на арендованном автомобиле, я уже почти не волновалась. Главное, чтобы не ярость, пусть что угодно, но не ярость. И как только меня впустили в комнату для допросов, и в мою сторону устремились два взгляда, я поняла, что сделала правильно. Любой спец, любой, даже самый грубый опер, с трудом устоит перед женской красотой.

Морозов тут же отвернулся, но я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как он сильнее сжал ручку.

— Добрый день, — прошелестела я таким ласковым голосом, что сама удивилась — откуда это во мне.

— Присаживайтесь, — сказал второй полицейский.

Я присела на стул и посмотрела на него, слегка улыбнувшись. Это был другой следователь, видимо, Морозов решил сжалиться надо мной. Передо мной сидел молодой мужчина практически без морщин на лице, примерно моего возраста. Он оказался очень даже симпатичным, с яркими голубыми глазами, светлыми волосами и широкими скулами.

— Меня зовут Чуйко Роман Александрович, — сказал следователь, открывая папку, — следователь, лейтенант полиции.

— Очень приятно, — ответила я, не сводя с него взгляда.

— Так, Ольга Павловна, сразу скажу, что это не допрос, а дача показаний, — сказал следователь, поднимая глаза на меня. И тут я почувствовала. Сначала волнение и тревогу, исходящую от кого-то из них, а потом симпатию. Такую яркую, что сама начала влюбляться в них обоих.

— Хорошо, я поняла, — тихо сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Кем вам приходится Дмитров Павел Олегович? — спросил следователь холодным тоном, но в нем проскальзывали мягкие нотки.

— Мы познакомились с ним случайно. Я лежала в больнице, он перепутал палаты и зашел ко мне.

Я говорила очень убедительно, пытаясь контролировать пронзившие меня эмоции. Так, нужно попробовать передать свою симпатию ему, чтобы усилить его чувства.

— Зашел и? Сразу стали общаться? С незнакомцем?

— Ну а что, я не замужем, он вполне привлекательный мужчина, — сказала я, почувствовав взгляд Морозова на себе.

Следователь полистал папку, потом снова поднял глаза на меня:

— В вашем деле указано, что вы состоите в браке.

— Это формальность, — медленно ответила я, — С мужем мы давно не живем вместе, на стадии развода.

— В каких отношениях вы были с Дмитровым?

— Мы общались, один раз прогулялись в парке.

Я аккуратно облокотилась на стол, чтобы быть поближе к следователю. Представила, как невидимая рука хватает симпатию и собирает ее в кулак.

— И все? Он был у вас дома.

— Я просила починить дверь. Вы же понимаете, живу без мужчины, не хватает в доме крепкой руки.

Так, симпатия взята в кулак. А как ее направить на него? Как Павел это делает?

— Интимная связь была?

— Нет, что вы, только общение.

— Вы уверены? — спросил он, перебирая фотографии в папке.

— Я бы такое запомнила, — мягко ответила я, все еще пытаясь понять, как передать ему эмоцию.

Следователь положил передо мной фотографию, на которой мы с Павлом идем к машине, и он держит меня за плечи.

— Просто общение, говорите? — тон следователя начал меняться, и внутри усиливалась тревога.

— А что здесь такого? Меня уволили с работы, я позвонила Павлу, попросила приехать. Это обычный дружеский жест.

— За что вас уволили? — голос следователя стал низким, опасным, и я поняла, что еще чуть-чуть и тоже сорвусь.

— Ко мне начальник приставал, а я ему отказала, — выпалила я абсолютно равнодушным тоном.

Не поддавайся, не поддавайся. Я снова пощупала симпатию в невидимой ладони, а потом представила, как разжимается ладонь, и она через слова с воздухом уходит из меня, направляясь прямиком к следователю.

— Я была расстроена и обижена, а Павел поддержал меня.

Следователь сначала замер, хлопая глазами, а потом произошло что-то странное. Он расплылся в улыбке, облокотился головой на ладонь и посмотрел на меня таким влюбленным взглядом, что я не смогла сдержать улыбку.

— Ольга Павловна, — протянул он, — вы такая красивая!

— Чуйко! — подскочил Морозов. — Ты что себе позволяешь⁈

Он лишь нехотя посмотрел на начальника, но ничего не ответил.

— Допрос веди!! — зарычал Морозов.

Следователь спохватился и быстро отвел взгляд, снова открывая папку. Но его учащенное дыхание говорило за себя.

— Вы знаете, где сейчас находится Дмитров? — спросил он, не поднимая взгляд.

— Нет. Последний раз я его видела, когда он подвез меня до дома.

— Он что-нибудь говорил о преступлениях, о намерениях? Может, собирался куда-нибудь уехать?

Я покачала головой.

— Нет, товарищ следователь.

— Друзей, знакомых его знаете?

— Нет, — я грустно вздохнула, — Только однажды он упоминал отца и все.

Следователь снова полистал папку, а потом поднял глаза на меня:

— Родители Дмитрова погибли почти десять лет назад.

Мои брови поползли вверх от удивления.

— Как… погибли? И отец тоже?

— Да, отец с матерью разбились в автомобильной аварии.

Я откинулась на спинку стула, не понимая, зачем Павел мне врал. Может, он и правда замешан в этих убийствах.

— У меня больше нет вопросов, — сказал следователь, закрывая папку. — Товарищ капитан?

— У меня тоже нет вопросов, — буркнул Морозов.

— Я могу идти? — прошелестела я, пытаясь подавить волнение.