Паша поднялся на ноги и помог мне.

— Голос отражает, объясняет эмоцию, что чувствует человек в этот момент. Когда забираешь эмоцию, сразу выслушай ее, и голоса не будут беспокоить тебя, — пояснил он. — Головная боль тоже не будет такой… пронизывающей.

Я повернулась к нему с надеждой:

— Паша, остановись! Ты же не утратил человечность, в тебе есть хорошее…

— Ты что, — он улыбнулся. — Назад дороги нет. За мной теперь охотятся тихие, и, если мы не уберем их, они убьют меня.

Я молчала, надеясь, что он передумает, что мы сможем мирно решить проблему, договориться с тихими. Но Паша схватил меня за руку, и мы телепортировались в другое место.

Мы оказались у Сергея в квартире. Он не видел нас, сидел за столом, уткнувшись в бумаги и одновременно щелкая мышкой компьютера. Я осмотрелась в его одинокой берлоге, очень похожей на мой дом. В ней было пусто и печально, и укол жалости вонзится в самое сердце. Я смотрела на Сергея, на его встревоженный вид, и хотела подойти, но Паша удержал меня.

— Нет, ты пойдешь. Я привел тебя, чтобы ты вспомнила, для чего делаешь это. Подумай, готова ли ты сдаться или будешь дальше помогать мне?

Я смотрела на Сергея и не могла отвести взгляд. Сосредоточенный, серьезный, он схватил звонящий телефон и без приветствия начал слушать. Потом с силой швырнул мобильник и провел рукой по лицу.

— Черт, где же ты, — тихо сказал он.

Я почти плакала, ощущая его тревогу и страх, смешанные с холодным отчаянием.

— Забирай, — сказал Паша.

Сглотнув ком, вставший в горле, я ухватилась за тревогу и за волнение, теребящие мою душу. А потом нащупала внутри себя свою собственную эмоцию. Свою нежность к нему и мысленно направила на него, давая понять, что я жива и я рядом. Сергей замер, поднял голову и резко посмотрел в нашу сторону, но сквозь нас. Он почувствовал мою весточку. И тут же воздух вокруг меня сомкнулся, и мы снова перенеслись в город.

Сквозь слезы в глазах я смотрела на людей и хватала эмоции, на которые указывал Паша. Я уже толком не понимала, что забирала, хаотично размещая их в ящиках внутри головы. Подхватив стыд у маленького мальчика, над которым смеялась его подружка, тыкая в него пальцем, мы вернулись в заброшенный дом. Держать столько эмоций одновременно было очень тяжело, голова гудела как высоковольтные провода в дождливую погоду. Я снова послушала голоса, чтобы хоть немного успокоить голову. Но эмоции рвались наружу, сознание плыло, и я с трудом понимала, где я.

Я устало опустилась на кусочек пола второго этажа, понимая, что еще чуть-чуть и голова взорвется от переизбытка эмоций. Но я терпела и ждала.

Павел смотрел на меня с сочувствием и пониманием. Он знал, что моя психика не в силах выдержать такое давление, но его цель оправдывала средства. И самое страшное в этом было то, что одним разом все не закончится. Я понимала, что он будет снова и снова использовать мою голову для хранения эмоций, пока от меня не останется ровным счетом ничего. Такой же холод и пустота, которые сквозили в заброшенном здании. И у меня был всего один шанс.

— Давай, зови своего тихого, — сказал Павел, выхватывая листок с заклинанием. — Как только он появится, дави его эмоциями, и тогда он не сможет исчезнуть.

Я осторожно поднялась на ноги, уже не пытаясь найти в нем остатки человека, понимая, что это как искать иголку в стоге сена. Она есть, но нужно слишком много времени, которого у меня не было.

— Тихон, появись, — сказала я в надежде, что у меня получится.

Тихон, услышал меня и появился рядом. Его лицо в лучах заходящего солнца казалось совсем молодым, и у меня промелькнула мысль о том, что он тоже раньше был эмпатом, но не справился с даром.

— Давай, — крикнул Павел и начал зачитывать заклинание, состоящее всего из трех строк. — Сила к силе, эмоция к эмоции, тишина к тишине…

Я мысленно открыла все дверцы своих запертых ящиков, выпуская эмоции, и они сразу хлынули в мое сознание как вода сквозь прорвавшуюся плотину. Не дожидаясь потери контроля, я направила этот комок в свои ладони и почувствовала на руках обжигающее тепло. А потом резко, неожиданно, повернулась к Павлу и обрушила на него все то, что было в моих ладонях.

От неожиданности он замер и перестал зачитывать заклинание. Не давая ему оправиться от шока, я закричала:

— Да уничтожит дар эмпата тишину в голове! — на память закончив заклинание.

Павел сначала просто смотрел на меня стеклянными глазами, а потом они начали светлеть. Из черноты проскользнула небольшой зеленый островок, потом он становился все больше и больше, превращая черные пятна в обычные человеческие глаза. Пошатнувшись, он начал падать вниз, хватая воздух руками, но на его пути оказалась моя рука и надежда на то, что я смогу его удержать. Но резкий рывок и усталость после хранения эмоций решили иначе. Схватив мою руку, он по инерции потащил меня за собой, навстречу бетонному полу первого этажа.

Мы рухнули на холодный, жесткий пол с неприятным глухим стуком, словно с высоты скинули мешок с сахаром. Пыль от наших тел поднялась вверх, забивая в нос и глаза. Боль от падения пронзила все тело, перед глазами образовалась непроглядная тьма. Я лежала, прижавшись щекой к холодному полу заброшенного здания, не в силах пошевелиться и вздохнуть. Темнота и спокойствие накрывало меня с головой, обещая такое долгожданное забвение.

Когда меня подхватили на руки, я застонала от резкой, пронзающей боли, охватившей каждый кусочек моего раненого тела.

— Больно… — прошептала я одними губами, вкладывая в это простое слово остатки силы.

— Морозов! Быстро скорую и наряд на мою геолокацию! БЫСТРО! — прокричали у меня над ухом, и я вздрогнула от его отчаяния.

Потом его тяжелая рука легла на мои волосы мягким прикосновением, и боль немного отступила. Его вторая рука дрожала на моих пальцах, и я слегка открыла глаза.

— Потерпи, — тихо сказал он, прикасаясь губами к моей голове. — Немного потерпи.

Я закрыла глаза и на мгновение провалилась в темную пустоту, а потом вернулась. И в этой пустоте я видела свою прошлую жизнь. Я была такой же пустой, такой же холодной и безразличной, как это место. Я была «тихой», еще даже не став эмпатом.

Потом вокруг меня что-то происходило. Какие-то звуки, шаги, потом меня подняли, уложили на твердую поверхность и накрыли, одновременно втыкая иголку в кожу. И когда лекарство приятным теплом потекло по венам, я наконец расслабилась и отдалась пустоте.

33

Еще не открывая глаза, я услышала писк приборов и запах медикаментов, поняв, что все-таки выжила. Еле разлепив глаза, я повернула голову и через полумрак больничной палаты увидела спящего Сергея. Он сидел на стуле рядом со мной, уронив голову на мою кровать. Я аккуратно протянула к нему руку и коснулась волос. Он тут же открыл глаза, словно и не спал, и поднял голову.

— Опять ты на моей кровати спишь, — тихо сказала я.

Он сначала смотрел на меня, будто не веря, что я жива и что разговариваю, а потом откинулся на спинку стула и скрестил руки.

— Упала с такой высоты и язвить не разучилась, — хмыкнул он.

— Я летать училась, — простонала я от уже знакомой боли в ребрах.

— И как? — фыркнул он.

— Как видишь, не научилась, — я улыбнулась.

Он покачал головой в немом упреке.

— Как ты нас нашел? — спросила я.

— Меня твой странный друг в капюшоне привел, — пояснил он. — Сказал, что он тихий, но ты зачем-то придумала ему имя, и теперь его все называют Тихоном.

Я легко засмеялась, и смех получился вперемешку со стоном боли.

— Что у меня? — спросила я, хватаясь за ребра.

— Сломано три ребра, сотрясение, внутренние ушибы, — перечислил он. — Недели две пролежишь здесь.

— Что? — взмолилась я. — О боже, нет!

— Да, да, — кивнул он. — Это наказание за геройство.

— Да ну тебя, — махнула я рукой в его сторону. — Никакой поддержки.

— Ладно, отдыхай, я завтра зайду, — сказал Сергей с улыбкой, поправил мое одеяло и ушел.