Они схватили мой ноутбук, скрутив вокруг него зарядное устройство и записав на бумаге.

— Телефона нет, — сказал полицейский.

Я вытащила смартфон из кармана и покорно положила на стол. Они забрали его, тоже записав на бумаге.

Я смотрела на это, закусив губу, чтобы не расплакаться. Голоса в голове молчали, но боль внутри была настолько сильной, что я хотела просто рухнуть на пол. Тело трясло мелкой дрожью, сознание плыло, я была готова потерять сознание, удариться головой об угол, чтобы не видеть этого безжалостного уничтожения моей крепости.

— Товарищ капитан, вот еще бумага.

Полицейский подхватил со стола мой листочек и протянул Морозову. Он взял его, прочитал содержимое, а потом перевернул. Туда, где была моя предсмертная записка. Укол его тревоги вонзился в меня, сделав боль еще сильнее. Он прочитал содержимое и поднял глаза на меня, посмотрел исподлобья. Я молчала.

— Ничего важного, но я заберу, — с этими словами следователь сунул мою записку к себе в карман.

— В гараже ничего, — услышала я голос другого полицейского.

— Заканчиваем, — скомандовал Морозов.

Я отвернулась, сглатывая слезы.

— Из города не уезжаем. Я пришлю повестку на дачу показаний, — сказал он, направляясь к двери. И чем ближе он стоял ко мне, тем сильнее я чувствовала тревогу, которая утопала внутри боли.

Я не повернулась, не ответила. Дождалась, когда они уйдут, и рухнула на пол.

Я сжалась в комок, пытаясь остановить рыдания, но не могла. Внутри смешалось все — боль, унижение, чужие эмоции, отчаяние. Вся моя жизнь была разрушена окончательно и бесповоротно. Это проклятие, которое они называют даром, сломало меня окончательно. Оно лишило меня собственной я, моего прошлого, работы, единственного друга, и почти свободы. У меня не осталось ровным счетом ничего, кроме разрушенных надежд и ожиданий скорой смерти от рук тихих.

Я поднялась и, держась за стенку, поползла в комнату. Взгляд сразу упал на разбитый футляр, на разбитую надежду вернуть себе хоть часть того, что я потеряла. Это был конец всего, окончательный и бесповоротный. Падение метеорита на мой дом казалось спасением от боли.

Я сгребла осколки футляра на ладонь, пытаясь собрать его, делая последнюю, отчаянную попытку спастись в этом жестоком мире. Но это было лишь агонией. Лишь продлевало мое жалкое существование там, где меня растоптали окончательно.

Я сидела возле стенки, подняв колени и не сдерживая слезы. Внутри все болело так сильно, что хотелось кричать. Но я лишь рыдала, опустошая себя до конца. Я ненавидела всех и себя, ненавидела эту жизнь, этот дом.

— Тихон, — позвала я, — выходи.

Фигура, возникшая передо мной, больше меня не пугала. Наоборот, она обещала спасение.

— Забирай меня. Я не справилась. И не справлюсь.

Тихон скинул капюшон и подошел ближе, словно хотел поддержать. Я протянула руку, показывая готовность уйти.

— Забирай, уничтожай.

— Ты быстро сдаешься, — сказал Тихон своим равнодушным голосом.

— Да, я сдаюсь. Я больше не могу. Сегодня я ударила человека. Сегодня я потеряла все. Я не хочу больше тут оставаться.

— У меня нет причин забрать тебя.

— Вам нравится наблюдать, да⁈ — крикнула я. — Нравится смотреть, как меня уничтожают⁈

— Нет.

— Забирай, иначе я пойду и убью этого следователя!!

— Не убьешь. Ты не убийца.

Я закрыла лицо руками, понимая, что даже умереть мне не дадут. Понимая, что у меня снова не осталось никого и ничего, кроме разбитой, как футляр, жизни.

Я не могла встать, не могла смотреть на мой разрушенный дом. Я сидела на полу и рыдала, сквозь голоса в голове, сквозь головную боль. Успокаивалась, но потом воспоминания снова накрывали меня.

19

Солнце уже светило в окно, а я продолжала сидеть на полу, чувствуя полную опустошенность. Но слезы не заканчивались, лишь останавливались на время, прерываемые всхлипами. Сквозь опухшие веки я почти ничего не видела, в груди сквозила дыра от боли.

Когда в дверь позвонили, я даже не пошевелилась. Я продолжала сидеть на полу, уставившись в одну точку. Звонили настойчиво, минут десять. Потом звонок затих, но я услышала стук двери на воротах. Понадеявшись, что это вор и маньяк, я не стала вставать. Открылась входная дверь, потом спешные шаги на кухню, потом в мою сторону.

— Оль, — облегченный выдох.

— Если дверь не открывают, значит, никого нет дома, — сказала я охрипшим от рыданий голосом. — Или ты арестовать меня пришел?

Я с трудом подняла руки вверх, прислонив запястья друг к другу. Потом от бессилия уронила их на ноги.

— Я пришел поговорить.

— Проваливай, — прошептала я, даже не в силах выдавить злость.

Его жалость начала впитываться в меня, и я снова начала жалеть себя, громко всхлипывая.

И тут он подошел, сел рядом, притянул меня к себе и прижал мою голову к своему плечу. Я попыталась сопротивляться, попыталась оттолкнуть его, но он только сильнее прижал мою голову. И я сдалась. Обмякла и уткнулась лицом в его плечо.

— Ты мне все рассказываешь, полностью все, и мы вместе находим решение, — тихо сказал он, не оставляя альтернативы.

Его спокойный голос, его близость и легкий аромат мужского одеколона вызывали во мне противоречивые чувства. Я успокаивалась, головная боль и шум отступали, но им на смену приходил страх от наглого вторжения в мою жизнь. Внутри боролось желание оттолкнуть и прогнать его с желанием вцепиться в него, обхватить двумя руками, как якорь, удерживающий меня от полного распада.

— Оль, я не думал, что все так серьезно, — снова тихо сказал он, проводя своей теплой ладонью по моим волосам. — Но твоя записка и твои эмоции… Мне жаль, что так вышло, правда.

— Думаешь, я верю в твою жалость? — прошептала я в его плечо.

— Тебе придется мне поверить, только в этом случае я смогу помочь. Я не монстр, я просто делаю свою работу, даже если мне это не нравится.

— А мне не нравится, что ты сначала играешь в плохого полицейского, а потом превращаешься в человека и приходишь, словно пару часов не топтал мою жизнь.

Он взял мою голову и отстранил от себя, посмотрев мне в глаза. Его лицо было так близко, я думала, что он поцелует меня, но он лишь провел большими пальцами по моей коже, от чего мое сердце замерло. Его глаза выражали раскаяние и жалость, а эмоции, такие светлые и неудобные, впитывались в меня, учащая пульс.

— Мы поговорим. И ты все расскажешь. Больше никакого вранья и скрытности, — сказал он, снова прижимая мою голову к своему плечу.

Я коротко кивнула, вцепившись руками в его рубашку, и почувствовав, что еще есть шанс. Крохотный, как песчинка на берегу моря, но есть.

Успокоившись на плече Морозова, я подняла лицо и отстранилась от него. Он не стал задерживать меня, убрав руки, но слегка придержал, чтобы я не упала. Потом помог подняться и, убедившись, что я твердо стою на ногах, отпустил и отступил назад.

— Я пойду умоюсь, — сказала я, подхватывая с пола футболку и шорты.

В душе мне стало немного лучше. Я включила теплую воду, пытаясь согреться и унять дрожь. Опустила голову под воду, смывая слезы и пытаясь снять отек с глаз. Вода успокаивала меня, но дрожь не проходила. Меня трясло так, что стучали зубы, и я не могла просунуть ноги в шорты. Внутри я была пуста. Абсолютно. Даже можно было услышать эхо, настолько эмоции выжали меня без остатка.

Обхватив себя руками и пытаясь остановить дрожь, я вышла на кухню, отметив, что он убрал посуду на место, подобрал осколки и сварил кофе. Я села на стул, все еще в попытках справиться с трясущимся телом. Увидев меня, Морозов ушел в комнату и вернулся с одеялом, накинув его на меня. Его приступы заботы были такими необычными и пугающими одновременно. Голову терзала мысль, что его поведение — не больше, чем попытка разговорить меня, сыграть на моих эмоциях. Но я чувствовала его или себя, но от кого-то из нас исходило приятное тепло и надежность, ощущение безопасности.