Остаток дня я проработала на автомате, даже не вникая в процесс. Отвечала на вопросы клиентов стандартными фразами, перенаправляла заявки в нужные отделы, размещала посты. И тщательно скрывала лицо от коллег, опасаясь, что Дима рассказал всем о моем странном поведении. Внутри скребло неприятное ощущение, что все смотрят на меня и осуждают, посмеиваются за спиной.

После работы, быстро попрощавшись с коллегами, которые попадались мне по пути, я села в машину и наконец смогла вздохнуть. В салоне приятно пахло освежителем, и я не стала открывать окно. Я откинула голову на подголовник и поняла, что мне нужно срочно заболеть, чтобы не появляться на работе ближайшую неделю, а лучше — две. И эта мысль меня приободрила, словно я нашла выход, как вернуть время вспять, чтобы не обнимать Диму. Но временное решение проблемы было, а дальше планировала смотреть по ситуации, надеясь, что кто-то опозорится сильнее меня и все забудут о моем поступке. В конце концов, я всегда могла сказать, что развод так сильно повлиял на меня, что мне хотелось поддержки. Хотя это звучало еще абсурднее, чем то, что холодная Ольга полезла обниматься к коллеге. Я была не из тех, кто ищет поддержки. Не из тех, кто приходит на работу и сразу начинает жаловаться на своих мужей и детей, на правительство, погоду и сложность бытия. Я была другой. Кто-то говорил, что я замкнутая, другие считали это скромностью, третьи — надменностью. Я считала себя просто закрытой. И это не плюс или минус, это качество. Как цвет глаз или черта лица. Вот у кого-то голубые глаза, у кого-то большой нос, а я закрытая. Такой родилась, такой и умру.

В кармане внезапно зазвонил телефон, и я вздрогнула. Наверное, это Дима хочет посмеяться надо мной, сказать в трубку, что Ольга, наш специалист по связям с клиентами, опростоволосилась. Но на экране высветилась фотография сестры, и я облегченно вздохнула.

— Оль, ты можешь приехать? — услышала я в трубке жалобный голос младшей сестры.

— Что случилось? — спросила я, заранее зная ответ.

— Мы с Мишей расстались, — ответила она срывающимся голосом.

Я закатила глаза и раздраженно схватилась за руль. Меньше всего мне сейчас хотелось ехать к сестре и слушать рассказы про ее очередного ухажера. И нет, я не была ее единственной жилеткой. У Лизы было полно подруг, и она свои печальные истории рассказывала каждой из них, зачем-то таща в этот водоворот еще и меня.

— Еду, — выдохнула я и повернула ключ зажигания.

Когда я вошла в родительский дом, то сразу ощутила знакомую тоску. Я не скажу, что скучала по родителям, по сестре или своей комнате. Мы виделись редко, общение с матерью сошло на дежурные поздравления с праздниками, без личных визитов и встреч за чашкой чая. Единственной связью с родительским домом была сестра, от которой было невозможно избавиться.

Еще тоскливее стало, когда я увидела Лизу, которая сидела на коричневом кожаном диване и горько рыдала в свою любимую подушку в виде розового сердечка. Моя младшая сестра была настолько наивной, что верила каждому мужчине, а потом рыдала в подушку, обманутая и разбитая. Разговоры о том, что может уже пора в свои почти двадцать пять переставать верить каждому встречному, ни к чему не приводили.

Я подошла к сестре, присела рядом и нежно погладила ее по каштановым кудряшкам. Она тут же отложила подушку и кинулась мне в объятия. Я обняла ее в ответ, слушая рыдания о том, что Миша обещал жениться, а потом сказал, что не готов. А ей уже через пять лет тридцать, и она хочет замуж.

Я слушала ее и понимала, что Миша действительно редкостный козел. Что он не достоин такой девушки, как она. Я не понимала, как можно сначала обещать, а потом отказываться от своих слов, обижая человека, любящего тебя. И теперь моя бедная сестра очень страдала, мучилась, проливая литры слез. И мне так стало обидно за нее, такой горячий, незнакомый ком подкатил к горлу, что я, к собственному ужасу, тоже заплакала.

Мы сидели на родительском диване в обнимку и просто плакали. Громко, навзрыд, с всхлипами, роняя слезы друг другу на плечи. Сердце разрывалось на куски от обиды, от несправедливости, от того, что перевелись нормальные мужчины.

Внезапно Лиза успокоилась, отстранилась и посмотрела на меня:

— Оль, ты чего?

А я не могла успокоиться. Слезы душили меня, вырываясь через спазмы всего тела, катились горячим потоком по щекам, попадая в рот.

— Оль, ты в порядке? — уже со странным беспокойством спросила сестра.

Я посмотрела на нее и не понимала, почему она не видит, что мне грустно за нее, что болит сестринское сердце.

— Странная ты какая-то, — недовольно сказала Лиза и пошла на кухню.

А я все еще сидела на диване, вытирая слезы с лица, ощущая их соленый привкус во рту. И тут пришло осознание, как разряд молнии, внезапное, яркое, болезненное. Я сижу дома у родителей и плачу из-за того, что парень бросил мою сестру. Для меня это всегда было равносильно тому, что плакать над водой в кране, что она течет.

Лиза протянула мне стакан с водой и отошла на пару шагов назад. Ее испуганный взгляд был красноречивее любых слов — она впервые в жизни видела свою сестру рыдающей. Человека, который быстрее откусит себе руку, чем будет переживать над чужой проблемой.

Я быстро встала, сказала Лизе, что Миша ее не достоин, и вышла в подъезд. Воздух в пятиэтажке был отрезвляющий. Пахло мочой, спиртом, сыростью и сигаретным дымом. И этот запах подействовал на меня успокаивающе. Я медленно спустилась к машине, плюхнулась на сиденье, но не смогла завести мотор. Я смотрела перед собой через лобовое стекло и не понимала, что происходит.

Сначала Дима, теперь Лиза. Словно моя крыша собрала вещи и уехала вслед за Кириллом, только, в отличие от него, не предупредив меня об этом. Но я не тосковала по мужу. Его уход я восприняла абсолютно спокойно. И не потому, что никогда его не любила, а потому что к разводу дело шло уже давно. Это не было внезапным порывом, когда он утром проснулся и сказал: «Все, я ухожу». Уже больше года мы жили как соседи, поэтому к разводу я была готова и морально, и физически.

Я потерла ладонью лицо, откинула солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркало. Опухшие зеленые глаза, небольшой нос, тонкие губы, красные от слез щеки, растрепавшиеся каштановые волосы. Это была я и не я одновременно. Лицо мое, а внутри — нет. Решив разобраться с этим позже, я завела двигатель и поехала домой.

Вечером написала шефу сообщение, что заболела и несколько дней поработаю из дома. Он принял это спокойно. Я не была суперважным звеном в его компании, от которого напрямую зависели продажи и репутация фирмы. Мое присутствие в офисе было не обязательным, всю свою работу я могла выполнять удаленно из дома.

4

Утром я проснулась от раскалывающейся головы. Боль была настолько сильной, что я зажмурила глаза, когда вышла из темной комнаты в светлую прихожую. Сразу выпила таблетку и хотела снова отправиться в кровать, но услышала шум за окном.

Это был истошный крик моей соседки Людмилы, от которой меня отгораживал только деревянный забор высотой около метра. Я выглянула в окно и увидела, как Люда, упершись кулаками в бока, кричала на своего двадцатилетнего сына Артема. Такие проявления чувств были не редкими, обычно я спокойно реагировала на вспыльчивую соседку, но тут у меня в груди что-то ёкнуло.

Я вышла во двор, ловя обрывки ссоры. Людмила кричала, что Артем не может найти работу, что целыми днями сидит за компьютером и гуляет с девчонками. А она, одна его поднявшая, устала и ждет помощи. В общем, классика жанра. Взрослое дитя, отказывающееся брать на себя ответственность, и мать, пытающаяся достучаться криками.

Я подошла к забору, когда Артем уже вышел на улицу, громко хлопнув дверью, чем еще больше разозлил мать. Людмила увидела меня и подошла ближе, не в силах больше сдерживать желание поделиться своими разочарованиями в ребенке.

— Нет, ну ты слышала⁈ — вопила она так, что изо рта летела слюна. — Не может найти работу по душе! Мать пашет целыми днями, а ему душевной работы захотелось!