— Я вас провожу, — ответил следователь, и я поднялась со стула.

Он открыл мне дверь и вышел вслед за мной.

— Ольга, можно я вам позвоню? — спросил он, когда я вышла.

Я улыбнулась, посмотрев на него.

— К сожалению, мой телефон забрали. Но когда вернут, можете позвонить.

Я легонько притронулась к воротнику его рубашки, поправляя его, и следователь расцвел, выпрямил спину и даже втянул живот. Я ликовала. Сработало! Потом кинула взгляд на Морозова, который наблюдал за нами через открытую дверь.

— Всего хорошего, товарищ капитан.

Развернулась и пошла на выход, пытаясь не запрыгать от счастья. Еще одна маленькая победа над своими эмоциями. Я никому не навредила, я просто избавила его от ярости, дав ему более светлую, более приятную, хоть и не профессиональную эмоцию. Вылечила его болезнь до того, как он начал болеть.

Домой я приехала в хорошем настроении, даже голоса в голове молчали. Еще раз посмотрела на себя в зеркало, поправив волосы. Даже не стала переодеваться, решив сохранить свой женский образ. Достала из морозилки отбивную и засунула в печку. Потом быстро нарезала овощной салат, приправив его оливковым маслом. Про себя отметила, что раз у не получается быть обычной, то хотя буду оставаться человеком. С нормальным внешним видом и привычной едой.

Когда мясо приготовилось, и я накрыла на стол, в дверь позвонили. Проглотив накопившуюся во рту слюну, я вышла во двор и открыла дверь.

— Обедать будешь? — спросила я, пропуская Морозова.

Он не ответил. Он злился. И мне даже не пришлось чувствовать это, по его сжатой челюсти и напряженному лицу и так был понятен его настрой.

— Ты что там вытворяла? — прошипел он, когда мы зашли на кухню.

Я не стала ничего говорить, положила перед ним приборы, поставила тарелку с мясом и салатом, нажимая на еще один рычаг воздействия — голод.

— Ешь, — сказала я, — А то злой, как голодная собака.

Мы ели молча, и тишину нарушал только стук приборов о керамические тарелки.

Когда тарелки опустели, я подхватила посуду и отнесла в раковину. Напряжение в воздухе растворилось, по его расслабленному лицу я поняла, что снова победила мужскую сущность.

Поставив перед ним стакан с кофе, я села напротив.

— Ты же сам сказал подготовиться, — сказала я.

— Я не это не имел ввиду, — он окинул меня быстрым взглядом. — А подготовиться к вопросам, продумать ответы.

— Так тоже неплохо получилось, — съязвила я, ощупывая границы дозволенного.

— Оль, а можно эти свои штучки не применять на мне и моих подчиненных?

Я покачала головой.

— Я просто слегка усилила то, что он и так чувствовал. Вот если ты черствый, как засушенный батон, то на тебя это не подействует. А твой подчиненный оказался… более человечным.

Он обиженно фыркнул, откинувшись на стул.

— Я мог его уволить за фамильярность.

— Не нужно, — я поморщилась, — Хороший следователь, приятный мужчина. Обещал мне позвонить.

Я посмотрела на него, улыбаясь и пытаясь почувствовать его эмоции, но в этот раз сквозь профессиональную броню ничего не прорывалось.

— Давай договоримся, что это было в первый и последний раз! И ко мне в голову тоже не лезь!

— Ладно, — хмыкнула я, — договорились.

Он поднялся со стула.

— Поехали, я договорился о встрече с Ириной.

Я резко подскочила со стула, хватая сумку.

— Поехали!

22

Мы поехали в больницу на его черной Ауди. Всю дорогу молчали, он напряженно смотрел на дорогу, крепко сжимая руль. Я хотела спросить, что с ним, но не стала. В конце концов, это не мое дело.

— Значит, так, ты — сестра Бурко. Мы проходим вместе. Общаешься в моем присутствии, — сказал Морозов, паркуя машину на стоянке.

Я согласно кивнула, начиная бояться этого места. Психиатрическая больница вызывала настоящий ужас своей неизвестностью и врачами, которые даже в здоровых людях видели психов. Я представила, сколько боли там внутри, и пожалела, что приехала. Вжавшись в сидение, покрытое черной кожаной обивкой, я не решалась идти. Мне казалось, что я уже чувствую их всех.

— Идем? — спросил Морозов, отстегивая ремень безопасности.

Но я сидела, уставившись на входную дверь через лобовое стекло.

— Как только я скажу, сразу, без вопросов уводи меня оттуда, — тихо сказала я, не в силах выйти из оцепенения.

— Мне это не нравится, — хмуро произнес он. — Давай лучше уедем.

— Нет, — резко сказала я. — Пойдем, я справлюсь.

Он вздохнул, покачав головой, и предчувствуя трагедию. Я ощущала примерно то же самое, только в трехкратном размере.

Едва мы переступили порог больницы, в меня сразу бросился воздух, пропитанный отчаянием. Я крепко сжала кулаки и задержала дыхание, пытаясь не потерять самообладание. Пока Морозов решал вопрос со встречей, я оглядывалась по сторонам. Со стороны казалось, что это обычная больница с белыми стенами, бетонным полом и ярким светом. По коридору ходили врачи в халатах, медсестры катили ящики с инструментами, на стульях сидели посетители. Никто не обращал на нас внимания, и только я видела это место сквозь призму эмпатии. Жалость и горе близких, отчаяние больных, злость врачей, раздражение администраторов ощущалось очень сильно, и каждая эмоция была очень яркой.

— Идем, — сказал Морозов, вытаскивая меня из мыслей.

Я поплелась за ним сначала к лестнице, потом нас впустили в отделение с металлической дверью на втором этаже, и провели в комнату для посещений. В ней оказалось очень светло и тихо, и я мысленно вздохнула, почувствовав себя намного лучше.

— Охрана нужна? — спросил медбрат, запуская в комнату Ирину.

— Нет, я здесь буду, — ответил Морозов, подхватывая стул.

Медбрат кивнул и вышел, закрыв дверь на ключ. Это было стандартное действие, когда речь идет о заключенном или психически больном человеке. Но для меня это означало отрезанный путь к бегству. Я встряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли.

— Здравствуйте, Ирина, — сказала я, усаживаясь напротив молодой девушки с абсолютно пустыми глазами и измученным видом. — Меня зовут Ольга.

— Да, — сказала она, вглядываясь в мое лицо, — Я вас помню, мы живем на одной улице.

— Да, — я кивнула. — Это я передавала вам записку через маму.

Она непонимающе посмотрела на меня.

— Ирина, я хотела поговорить с вами. Не официально, без протокола. Я хочу помочь вам.

Она медленно перевела взгляд на Морозова, который сидел расслабленно, словно показывая, что сейчас он не следователь, а обычный человек.

— Я уже все рассказала полиции. Много раз. — Ирина говорила тихо, с полностью потухшей надеждой.

— Я не полиция, меня тоже втянули в это дело. И я знаю, что вы не виноваты.

— Хорошо, — сказала она, — Что именно я должна рассказать?

— Фигура, которая к вам приходила в ту ночь, что-нибудь вам говорила?

— Нет, — слишком быстро ответила я, и я почувствовала, что она врет.

— Ирина, вы можете сказать мне, даже если вам это кажется странным, — тихо сказала я. — Я тоже видела эту фигуру. И она со мной разговаривала. Мне он сказал, что следит за мной.

Она сначала смотрела на меня с открытым ртом, а потом уголки ее губ резко поползли вверх вместе с бровями.

— Что? — сказала она, почти смеясь. — Думаете, я не знаю эти ваши уловки?

Я мысленно выругалась.

— Ирина, вы ничего не теряете, — вступил Морозов. — Вы и так уже… здесь. И сейчас у вас есть шанс изменить это. Последний шанс.

Она посмотрела на следователя, а потом улыбка медленно сошла с ее лица. Немного помедлила и начала говорить медленно, нерешительно:

— Я проснулась ночью, почувствовав взгляд на себе. Когда открыла глаза, увидела, что передо мной стоит человек. Я попыталась закричать, но не смогла, горло сдавило от страха. И он начал говорить. Говорить, что я должна убить Олега, что я очень хочу убить его. — она немного помолчала. Было видно, как ей тяжело вспоминать это. — Я говорила, что нет, не хочу, я не буду его убивать. А потом он сказал, что я, когда очнусь, скажу всем, что это я убила мужа. А потом я словно провалилась куда-то, и очнулась уже на полу комнаты с ножом…