— Боже, что я наделал, — прошептал он, опуская руку и мою футболку.

Я облегченно выдохнула, вытирая рукой кровь и слезы с лица.

— Слушайте, ну это вообще не по плану! — недовольно воскликнул Павел, возникая рядом с нами. — Ладно, поступим иначе.

Он снова исчез, потом резко появился возле ножа, подхватывая его с пола, и снова исчез. Мы обернулись в поисках Павла, и он появился возле Морозова, подставляя нож к его горлу. Я замерла, поднимая руки.

— Стой! — крикнула я. — Отпусти его! Я пойду с тобой, сделаю все, что ты скажешь!

— Он не должен остаться в живых! — прошипел Павел, прижимая лезвие так сильно, что на коже образовалась капелька крови.

— Нет! Подожди!

Я схватила листок и ручку, и начала быстро писать:

«Я, Воронова Ольга Павловна, 1994 года рождения, признаюсь в том, что была соучастником Дмитрова Павла в преступлениях, совершаемых им. Действовала по личной инициативе, без принуждения. Нахожусь в твердом уме и здравой памяти. Признаюсь, потому что совесть замучала»

Поставила внизу подпись и дату. Схватила листок и сунула в лицо Павлу.

— Мое признание. Ты хотел, чтобы я стала обвиняемой? Пожалуйста!

Павел хмыкнул.

— За дурака меня держишь⁈ Думаешь, он пойдет на это? Понесет этот вшивый листок в полицию?

— Да, понесет, — спокойно ответила я. — Потому что это его шанс освободить невиновных, повесив всю вину на тебя. И шанс восстановить свою репутацию.

Павел молчал, обдумывая.

— Нет, — прошипел Сергей, — ты не пойдешь с ним!

Тут Павел резко исчез и появился рядом со мной, хватая меня за руку. И едва Морозов шагнул в нашу сторону, воздух передо мной сомкнулся, и мир исчез перед глазами.

31

Мы оказались в каком-то заброшенном здании на втором этаже. Вместо пола — зияющая дыра с остатками деревянных перекрытий, покрытых мхом и ветвями диких кустарников. Голова кружилась от переноса и, чтобы не упасть, я вжалась в кирпичную стену, находясь на маленьком островке еще целого пола.

— И что дальше? — спросила я, сползая по стенке на грязный, холодный пол и обхватывая колени руками.

— Дальше мы с тобой пойдем собирать простые человеческие эмоции. Как ты уже умеешь, — спокойно пояснил Павел.

— Я не понимаю, — тихо сказала я, — почему тебя видят люди? И почему ты можешь появляться днем?

— Люди могут видеть тихих, если тихие это позволяют. И в любое время суток. Ты сама придумала, что они могут появляться только ночью.

Я мысленно разозлись на Тихона. Мог бы и сказать об этом!

— Дневник Ивана — тоже твоя работа?

— Ага, — кивнул он, — Ложный след на тихих.

— Откуда ты знал, что я пойду туда?

Он подошел ближе, заставив меня еще больше вжаться в жесткую стену.

— Я же тихий, я наблюдал за тобой, за твоим расследованием.

— Почему не забрал документы из дома сам? Зачем меня отправил? — спросила я, поднимая на него взгляд.

— Хотел для полиции еще одну зацепку кинуть, но ты поступила очень умно, не оставляя отпечатки. А вот с кофтой ты, конечно, сглупила.

Он сел рядом со мной, почти прижимаясь к моей руке.

— Они забрали у меня возможность чувствовать, — с ноткой грусти сказал он. — А это было так важно для меня. Так классно чувствовать, быть живым. А сейчас я пустой, абсолютно. Лишь частично спасаюсь жалкими эмоциями людей.

Он почти разжалобил меня. И если бы не сковывающий страх от его присутствия и места, в котором мы находились, может я бы и прониклась его чувствами.

— Голоса в голове — это тоже твоя работа? — спросила я, пытаясь отодвинуться от него.

— Нет, — он покачал головой, — это эмоции, которые ты копишь.

— И как их заткнуть?

— Их не надо затыкать, их надо слушать. Послушай, что говорят и они замолчат.

— Ты специально учил меня копить эмоции, а не пропускать через себя, — тихо сказала я. — Поэтому я сходила с ума, умирала от головной боли.

— Даа, — протянул Паша. — Это было подло, согласен. Эмпат может хранить эмоцию, но должен избавиться от нее как можно быстрее. Твоя психика была не готова к такой нагрузке.

Я немного помолчала, а потом подняла на него взгляд.

— Паш… Может, не надо? — я пыталась нащупать его человеческую часть.

Он посмотрел на меня с каким-то теплом, но в его черных глазах светились маленькие искорки ненависти и мести.

— Нет, Олька, я доведу дело до конца. И ты мне в этом поможешь. Иначе мне придется принести голову твоего следователя тебе в подарок.

Он говорил тихо и спокойно, без раздражения и ярости. Но его слова были настолько громкими, что понять их можно было даже через слабый шепот. Это была не угроза. Это было обещание.

Я опустила колени и вытянула ноги, откинув голову на холодную стену, и закрыла глаза. Думай, думай, как остановить его и не убить. И спасти всех. Даже если ценой собственной, никчемной, никому не нужной жизни.

32

С первыми лучами солнца Павел схватил меня за руку, и мы отправились за добычей. За эмоциями, которые должны были стать оружием в моих руках и убрать тех, кто забрал у него самое сокровенное и личное — его чувства. Утро было прекрасным временем для сбора самых сильных эмоций — раздражения, злости, отчаяния. Грустные люди шли на работу, проживая свой очередной день в круге сурка, светясь ярко-красным светом, который я пока не видела. Павел указывал пальцем на человека, я протягивала руку и интуитивно захватывала эмоцию, пропускала через себя, а потом невидимой ладонью отправляла в потайной ящик, делая сверху надпись с названием. Мы делали все быстро и методично, перемещаясь между улицами, останавливаясь возле дороги, где раздраженные водители с ненавистью смотрели на стоящий в пробке город, возле магазинов, где недовольные покупатели торопили продавцов кофе и выпечки. Заглянули даже в одну квартиру, забрав у молодой парочки самое личное, что их связывало.

От перемещений кружилась голова, наполненные ящики пытались открыться, угрожая мне расплатой за хранение чужих эмоций. Но я держалась. Не ради себя, а ради спасения тех, кто стал дорог. Тех, кто научил меня жить в новом обличье, которое я сама для себя не выбирала.

Спустя полдня скитаний я сдалась. Мы оказались на оживленной улице, где было столько эмоций, но я не могла дышать. Закрытые внутри двери готовы были открыться в любой момент, угрожая мне полным сумасшествием. Голоса в голове снова кричали, и я, пытаясь их успокоить, села на корточки, обхватывая себя руками.

— Я не могу больше, — тихо сказала я. — Я не выдержу.

— Нам немного осталось, а потом сможешь открыть все двери, — сказал Паша, протягивая мне руку. — Чем дольше они в тебе, тем хуже.

— Нет, я не пойду, — ответила я, раскачиваясь из стороны в сторону. — Голоса… Они меня убивают.

Паша сел рядом и погладил меня по спине.

— Не борись с голосами. Они пытаются докричаться до тебя, хотят что-то сказать. Слушай их. Слушай каждый голос.

— Как⁈ — почти закричала я, перекрикивая голоса.

— Прислушайся, каждый голос имеет свою интонацию, они все разные. Начни слушать сначала один. Выдели самый громкий.

Я попыталась вслушаться, но в голове была каша из голосов, сплетенных между собой, как провода наушников в сумке.

— Ты же слышишь мой голос, концентрируешься на нем, понимаешь, что я говорю. Там такие же голоса, только они звучат не изнутри, а снаружи.

Я перестала раскачиваться и застыла на месте, все еще сжимая голову. А потом стала слушать самый громкий голос. Сначала он говорил не понятно, а потом я услышала отчетливое «Мне страшно», и он тут же затих. Я прислушалась к следующему голосу, который сказал: «Больно». Каждый голос был отображением эмоции, которую я забрала. Последний шепот я не расслышала, он говорил тихо и неуверенно, но я смогла разобрать: «Я люблю тебя». А потом голоса закончились, и я убрала руки от головы.

— О боже, получилось, — прошептала я. — Голоса ушли.