— Металла много, — Рахель с гордостью улыбнулась, чуть высунув язык. — Мы на нём с-спим, нас-сыпь делаем. Его нагреешь, так прекрас-сно, мягко.

— Но почему металл, а не мох, или… — он снова понизил голос, говоря о запретном. — Шкуры хумо?

— Так принято.

Карликовый Наг рассмеялся: х-х-хе! Выговор даже знакомых слов отличался от привычного, был грубым по сравнению с изящной речью самой Рахель, но она уже привыкла.

— Золото экранирует радиацию, — непонятно пояснил он. — Ядовитые лучи. Когда-то наши предки и в самом деле его использовали с этой целью, но это дорого, осталось оно в ограниченных количествах, сейчас куда как проще!

— Металл больше не ходит? — испуганно спросила Рахель, но сразу вспомнила: какая разница, если хуму купить или выменять всё равно не получится.

Вот тебе и выбралась наверх. Увидела небо. Даже насмотрелась. Только греха и святотатства набралась. И как такое рассказать родителям да общине?

— Ещё как ходит! — утешил Наг. — Слыш-шь, сестрёнка, не грусти ты! Походи, посмотри, в Жемчужные копи загляни, они тут рядом, глядиш-шь, понравится наверху! Слыш-шь, а ведь я неправильно тебя встретил! Вот болван, высидиш-ш дебильный, ш-щас…

Он вскочил на ноги и снова схватил свой инструмент.

— Льются воды, льются мёды, стрелы мчатся прямо в цель! — пританцовывая и виляя хвостом, запел он довольно высоким голосом. — К нам приш-шла с Великой Степи наша милая Рахель!

До сих пор она слышала только гимны Змее-Праматери и смутилась, что ей поют, словно богине. Едва затих струнный звон, карлик достал из своей заплечной сумки сосуд, отвинтил крышечку и протянул.

— В знак того, что верхний мир принимает тебя, Рахель, пей до дна!

Рахель понюхала — пахло довольно резко, но, тем не менее, приятно и узнаваемо — гнилыми корнеплодами. Она отхлебнула и поразилась сладости и остроте напитка. Особенно остроте во рту, словно Рахель внезапно сделалась кузнецом-металлургом и плавила металл, затем ей стало ужасно весело, как в драке, и жарко, как в малом гейзере.

— Пей до дна! Пей до дна! — подбадривал маленький музыкант, и Рахель выпила жидкость целиком. Опустошила его сосуд.

Бескрайняя степь вдруг стала удобной и маленькой, словно домашняя пещера, сжалась до вымятого в густой траве уютного гнезда, в котором Рахель проснулась, едва взошло солнце. Она не сразу поняла, где находится, и в первые мгновения растерялась, ведь только что ей снился малый гейзер, полный соплеменников в праздничный день — старики беседовали, грея свои кости, детёныши плескались в горячей воде, супруги перебирали друг на друге чешую — битком набито. И вдруг всё в одно мгновение исчезло, обернувшись сном. Она была одна, в чужом, сухом и холодном краю. Рахель оглядела утреннюю степь, уходящую в рассветное розовое небо вдали, серебристую от росы, клонящуюся по ветру траву, в которой уже прыгали ушастые мыши, и догадалась, что снова впадала в холодный сон. А что предшествовало оному — оставалось загадкой. Рахель хоть убей не помнила, когда село солнце, ласково гревшее её макушку, шею и покрытые жёсткой чешуёй плечи.

Музыкального Нага нигде не было видно, лишь слегка примятая трава показывала, в какую сторону он удалился, и та почти выровнялась. Вместе с ним исчезла ритуальная маска матери.

Рахель поверить не могла: дра украл священный предмет у другого дра! Какая неслыханная низость, вот до чего дошли степняки, сравнившись и сроднившись со скотом! Она не только провалила инициацию, но и потеряла мамино благословение.

Она обернулась — хвост тоже опустел, только верхнее кольцо осталось, одно единственное, должно быть, крепко сидело и воришка не смог его снять.

— С-сука-мать! — грязно выругалась Рахель и без сил рухнула назад в траву.

Ограбленная, униженная, шокированная Рахель не знала, бежать по следу мелкого воришки, отлупить его и забрать семейный металл, или возвращаться к Горе, уже еле видимой за много дней пути, крохотной, как мелкий камушек. Она представила, как придёт в общину без хумы, без маски, отравленная святотатством верхнего мира, и какой позорище грянет для её семьи! Это сразу отпадало. Положим, она догонит воришку в копи, куда он изначально по его словам направлялся и где, вероятно, скрылся, но как Рахель сможет ходить в этом обитаемом месте рядом со скотом, говорить с ним, принимать пищу? Не-ет, металл пропал, да и п-с-с с ним… С другой стороны — проваленная инициация и грядущее, тяжёлое как камень разочарование отца, болезненная опека матери над дочкой-неудачницей пугали её безмерно. Она должна пройти инициацию и пройдёт.

Рахель снова пустилась догонять черепаху.

«Если верхний мир прогнил насквозь, — думала она, — если каждый дра подобен Нагу, этот мир не для меня, пс-с-с с ним со всем! А раз я презираю этот мир, то и законы его я презираю…» Она пришла за самкой хумо и добудет её общине, ибо выродился скот. А раз на черепахе есть хумусы, нечего и думать о том, где эту самку взять. Взять тех же диких в глубинных пещерах — никто по доброй воле к дра не уходил, они кидались камнями, кололи костями, метали сталактиты, и долго потом бесились, стоило забрать детёныша, но ничего — отъедались, обвыкались, вырастали сытые, и начинали размножаться.

Черепаха ушла недалеко: Когда Рахель напилась из лужи и как следует нагрелась, довольно быстро нагнала её у древних руин.

Остовы наружных домов походили на истлевшие скелеты — обрушенные, изъеденные ветрами, поросшие хилым кустарником, они виднелись издали. Это был первый погибший город, встреченный ею, и Рахель замерла, низко присев в траве, чтобы рассмотреть его… Она не представляла таких размеров, и видела только начало руин, а конец их терялся в Степи, уже поглотившей всю подошву города. Вершины его осыпались пылью и каменной крошкой, лежавшей повсюду поросшими травой грудами, но даже жалкие остатки строений поражали масштабом и величием.

Когда-то эти дома кишели жизнью, каждый из них был размером с черепаху, замершую на окраине. Какая огромная община жила тут в прежние времена! Рахель жалела погибший город и его жителей. А сколько тайн могучих дра носили эти разрушенные стены! Сколько магии древних там, несомненно, осталось, и каковым было ужасное бедствие, постигшее всех его жителей. «И Гора однажды рухнет», — говаривал старый Абрра. Вот и эти следы былой цивилизации напоминали о павшем ее величии и неизбежности разрушения чего угодно под безжалостными ударами времени, войны или сотрясения Сердца мира…

Рахель стряхнула наваждение и, прижимаясь животом к земле, стала приближаться. Она должна сделать то, зачем пришла.

Тем временем черепаха не простаивала без дела — она копала нору. Неужели хочет зарыться вместе со станцией на спине? Черепахи здорово умели зарываться даже в грубую почву срединного Каменного мира. «Наверное, — размышляла Рахель, — послушная магии наездников, она закопается сама, а станцию оставит сверху, и будет та стоять живым маленьким городом у руин огромного». Но вскоре поняла, что степной гигант искал воду. Едва в котловане, вырытом его могучими лапами, забили выпущенные подземные ручьи, черепаха опустила голову в мутную ещё воду и стала пить — морщинистым горлом ходили глотки, а подземный источник, журча, рвался на поверхность и скапливался в огромной яме. Быть тут озеру! Рахель подобралась совсем близко, невидимая в высокой траве и бесшумная. Чуткий язык беспрерывно скользил между губами, она щупала дуновения ветра, несущего запахи, смотрела и слушала. Она уже обвыклась в бескрайнем просторе и научилась слышать по новому, без эха.

На черепахе суетились, перекрикиваясь, хумо. И да, вполне сознательные. Покрытые яркими, совершенно белыми шкурами невиданных Рахелью животных. Шкуры облепляли хумо подобно жреческим хламидам Держателей, кажется, это были их собственные «термухи», как говаривал Наг.

— Магия, — пробормотала Рахель.

Хумусы ходили к прозрачной слюдяной ограде, что-то с нею делали, тащили и бросали вниз гигантские чёрные кишки, похожие на мертвых длинных змей. Вот один, обмотавшись кишкой, стал спускаться с черепахи. Он присасывался своими лапами к огромной чешуйчатой ноге, и полз как насекомое. Оказавшись на земле, он бросил кишку в вырытую степным гигантом яму, старательно обходя всё ещё разгребающие землю лапы и горы песка, которые из-под них взметались. Он был крохотным по сравнению с чудовищем, но совершенно его не боялся, а занимался своим — погружал кишки в воду. Вскоре сверху загудело нечто магическое и кишки затряслись — хумусы тоже набирали воду.