Голова кружилась, отчего-то Рахель вспомнились вороны, кружащие в небе над полем битвы. Стало слишком жарко и душно от вони жаровни. Рахель хотела встать и выйти на свежий воздух, но вместо этого легла в подушки и закрыла глаза.

— Набирайс-ся с-сил, ещё поговорим. С-спи, с-сестра. Это твой новый дом.

Проснулась она ночью, от храпа горбатой человеческой женщины, и больше уснуть не смогла из-за голода и этих горловых рулад, лежала, всё думала о мальчике и черепахе, о том, что надо его вернуть настоящим родным, у которых она так безжалостно и эгоистично его забрала. О том, каким талантливым и умненьким вырос её маленький принц, гораздо умнее, чем она сама, что его родная мать, быть может, до сих пор жива, а также братья и сёстры — она помнила одинаковые свёртки с детьми и то, что схватила первый попавшийся. Скорее всего на черепахе есть другие нормисы, она уже знала, что там живут блестящие людские научники, способные дать развитие мальчику. Ему будет хорошо с родной семьёй, Рахель должна исправить свою дикую ошибку, а дальше — будь что будет, вернётся в Гору или сюда, к Детям Ветра, однако не сейчас, нет.

Жаровня потухла, но ковры держали тепло. Сам Горын тихо спал в двух хвостах от неё, зарывшись в подушки, обложившись своими тёплыми рабынями. Мучительно хотелось есть, хоть грязное блюдо вылизывай, впрочем, брат предусмотрительно оставил ей кусок. «Благодарю, не надо…» — Рахель нахмурилась и снова стала думать, как бы выбраться отсюда, найти мальчика и продолжить путь. Для того, чтобы уйти, нужно откупиться за проигранный бой. Ра прекрасно понимала, что отпускать её по доброй воле брат не станет. «Это твой новый дом» — вспомнила. Ишь, чего выдумал, дом Рахель там, где мальчик, он и есть её дом, по крайней мере пока. «Кричи перед с-скалой» — говаривал старый Абрра о упрямстве мужчин дра. Откупиться было нечем, оставалось убить Горына во сне, либо обмануть.

Лагерь Детей Ветра спал, одни лишь вартовые бодрствовали, чтобы подать сигнал в случае опасности.

Ра встала медленно и так тихо, будто охотилась на пугливую козу в высокой траве. Она беззвучно двинулась к выходу, пробуя воздух языком, прислушиваясь к мерному дыханию брата и его невольниц. Откинула полог шатра и выбралась наружу, привыкая к ночному холоду. Шатров было не слишком много — до десятка, каждый меньше, чем у Горына. Тлела зола в потухших кострах. У них, прямо на земле спали Дети Ветра, подмостив под головы сёдла и укрывшись шерстяными одеялами. Мерно стрекотали расседланные и привязанные верховые верблюды, даже во сне жуя траву. На камне в ближайшем кострище лежал обугленный кусок тлячьего жира, остатки растопки либо позднего ужина разбойников, и Рахель, не задумываясь, проглотила его, чтоб хоть как-то унять ноющий голод, затем напилась из верблюжьего корыта.

Прямо у шатра над кучей сена стоял стреноженный зверь огромного размера, Ра погладила его по могучим жвалам на морде и тут же пожалела: верблюд издал уже слышанный ранее рёв и взбрыкнул передними длинными лапами — едва отскочила, чтобы не лягнул, и без того всё тело болело. Тут же из мрака выскочил репти в кевларовым жилете, успокаивающе зацокал, сунул в жвала зверю какое-то лакомство, и тот затих, пережевывая. Разбойник в кевларе молча смотрел на Рахель, но вдруг вытянул хвост в струнку.

— Лагерь с-смотришь?

От шума, конечно же, проснулся и вышел брат.

— Утром с-сам покажу, тут небезопас-сно.

Он взял её за плечо, как в Горе брали детей, как она сама брала мальчика, и позорным образом вернул в шатёр.

— Ты же не задумала побег? Не с-стоит, далеко не уйдёшь.

— Я ес-сть хочу, — потупившись сказала Рахель.

— Так ешь, я ос-ставил, — он указал на блюдо.

— Не хочу хумятину.

— Ну не хочешь — не ешь!

Горын распихал рабынь и снова зарылся в свои подушки, а потревоженные женщины прижались к нему с двух сторон, согревая хозяина.

В темноте она нашла наощупь маску — Горын так и не убрал её, подгребла холодный металл под себя, но тут же снова отложила в сторону. Если бы Рахель умела плакать, как хумусы в минуты отчаяния, то уже рыдала бы, такая беспомощная злость накатила, только у репти не было слёзных желез. Но как там мальчик, не плачет ли он? Она ещё порылась в подушках, нарыла флягу, с облегчением допила огненную жидкость и забылась.

Пришла в себя, когда над Великой Степью высоко взошло солнце, по-прежнему больная и разбитая. Полог шатра был откинут, в проём лился жаркий свет. Что-то горячо и тяжело лежало на ногах и Рахель раздраженно отпихнула это. Горбатая рабыня поспешно отбежала прочь. Пышная блондинка сидела поодаль — брат оставил их прислуживать или сторожить. Чуть что — кричать. Впрочем, чудить у Рахель «здоровья не было», как говорил Трехглазый Боб.

— Как вас-с зовут? — спросила Рахель хуманоидных женщин.

— Грелка, — представилась горбатая.

— Грелка, — поклонилась вторая.

— А имена?

— Атаман запретил именоваться, — последовал ответ.

Рахель вздохнула. Болела голова, рот и сломанные кости, мучительно хотелось есть, пить и убраться на край Степи.

— Плохо вам здес-сь?

— Отчего же плохо? — удивилась пышная. — Лучше, чем в борделе. Кормят, не работаем, забот особых нету.

— Чем же кормят? — быстро спросила Рахель.

— Тля печёная будет, кочевники пригнали. Вечером обоз от гидропонников придёт с козлятиной и яйцами…

— А с-сейчас, любая пища?

Горбатая протянула обычный энергетический батончик, которые делали из высушенной тлятины и перекатиполя, и Рахель мигом его проглотила, даже не разобрав вкуса. Обе грелки странным образом переглянулись.

— Горын сказал тебе одеться и идти к нему, — заметила пышная грелка.

— А сам где?

— Медведку раздобыли, — непонятно пояснила горбатая, — травить собираются. Вот потеха будет! Тебе понравится, все любят. Залоги будут, словно в шахте на ярмарке!

— Хорошо, — Ра кивнула. — Давай термуху, да пос-свободнее, рука болит.

Грелки снова переглянулись, и начали сносить кевларовый доспех. Вместо термоплаща, на который Рахель рассчитывала, ей подали удлиненный жилет, женщины помогли надеть его и застегнуть. На голову полагался шлем, только нужного размера не нашлось — все малы оказались. Ра уже шагнула к выходу, но горбатая грелка робко остановила.

— Что? — спросила Рахель с досадой.

— Горын сказал тебе одеться, как в Горе ходили.

К кевлару набором шла шкатулка хвостовых колец и ожерелий, и при виде кучи золота Рахель ощутила острый укол удовольствия. Сперва она увлеченно перебирала украшения, прикидывая их вес, и позволяла женщинам увешивать свой хвост и шею. «Когда сбегу, — думала, — будет на что купить верховых верблюдов и много ещё чего…» Затем запоздало поняла, что при попытке сбыть это богатство она угодит в тюрьму, а может даже хвоста лишится, и радость испарилась. Всё было награбленным и краденым, а значит, как изделия золото продать нельзя, только в слиток переплавить, и то, попробуй металлурга тут найди. Пс-сов Горын, угораздило родню заиметь…

В кевларовой безрукавке, как солдатка или разбойница, не хватало только огнестрела за плечом, нарядная, как самая жадная дра или шахтарская богачка, Рахель пошла по лагерю, щурясь от солнца и баюкая на перевязи больную руку.

Верблюдов отвязали и перегнали пастись, они бродили стадом поодаль, ощипывая ковыль. На самом крупном, с которым Рахель столкнулась ночью, умостившись меж хитиновых горбов, без седла сидел худой погонщик-репти со свистком во рту и заливисто свиристел, перегоняя животных с места на место. Некоторое время она осматривалась и пробовала ветер языком.

— Тебя провести к яме-то? — крикнула вслед горбатая грелка.

— С-сама найду.

Дымилось огромное кострище, в нём горел торф и сухой помёт верблюдов, рядом двое репти в кевларе деловито разделывали тлячью тушу, подвесив насекомое на железном столбе — готовили ранний обед на всю немалую разбойничью ватагу. Они одобрительно засвистели Рахели, здороваясь. Это были отщепенцы, живущие по степному беззаконию, и та лишь коротко кивнула в ответ.