Игорр рассматривал и щупал новую девушку: облаченную в рабский ошейник худышку с короткой стрижкой и шестыми пальцами на ногах. Та тоже плакала от ужаса, хоть он особо не обижал, просто шарпал с любопытством, как сытый мотылёк пойманную мышь.

— Тёплая, — сказал, повернувшись. — Хорошо.

Пышной грелки нигде видно не было, может, уже в костре шкварчала. Горбатая сидела, забившись в угол. Рахели стало противно, она прищурилась на брата.

— Ты с-скупой, — на старом наречии сказала вместо приветствия и презрительно подняла на затылке гриву. — Мерзок.

— С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын.

— Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую.

Грива брата поползла вверх.

— В твоём возрас-сте у отца уже была с-семья, ты же одинок. Я — твоя с-семья, и у меня нет ничего, как у пос-следней нищей. Матери было бы с-стыдно от того, каков ты.

Брат смотрел на неё с удивлением и негодованием, грива привстала, зрачки сузились в точки, но Рахель не опускала ни взгляда, ни собственной гривы. Вдруг он рассмеялся.

— Ладно, я буду щедрым. Ты хочешь золота? — он встал и новая грелка по-птичьи вскрикнула, но брат не обратил внимания. Он поднял кувшин, стоящий у стены, и высыпал на ковёр горку магнитных голдеров.

— Бери, с-сколько унес-сёшь, и не говори, что мать с-стыдилась бы меня! — великодушно сказал он и зажмурился, сам собой довольный.

— Мне не надо твоего золота, — высокомерно ответила Рахель. — У тебя ес-сть рабы — у меня нет с-своей грелки. У тебя ес-сть шатёр — у меня нет с-своего жилья. У тебя с-сотня верблюдов — я тряс-сусь на твоём, за твоей с-спиной.

— Пс-с тебя подери! — даже с каким-то уважением произнёс Горын. — Ты поразительно наглая и жадная. Что, прис-смотрела пленника?

— Да.

— И верблюда?

— Хочу твоего.

Горын расхохотался с видимым удовольствием. Это было нечто новое и ему понравилось, по крайней мере развлекало.

— Прос-си много — получишь что-нибудь. Прос-си мало — ничего не получишь, — Рахель пожала плечами.

— Выберешь из табуна с-себе с-самку пос-спокойнее, — сказал он. — С-седло я дам. И грелку эту новую забирай, дарю! И мас-ска матери тоже твоя. Не с-смей говорить, что я скуп.

— Благодарю тебя, братец, — Рахель обхватила здоровой рукой его за шею, обвила хвостом ногу, поднялась на цыпочки и потёрлась головой о его щеку, как делали в Горе, меняясь запахом.

Она впервые прикоснулась к нему, Игорр даже растерялся поначалу, но затем нагнулся и потёрся носом тоже. Они немного простояли, прижимаясь друг к другу чешуёй и языками щупая воздух.

— Я и забыл, что такое родная кровь, — задумчиво произнёс он. — Так с-странно…

— Что? — спросила Рахель, отводя за спину руку с украденным с его шеи ключом.

— Чувс-ство у меня в груди… — продолжил Горын, отстраняясь и внимательно глядя ей в глаза. — Под чешуёй. Знакомое такое…

— А что ты чувс-ствуешь? — с улыбкой спросила Рахель.

— Что ты меня наебать пытаешьс-ся!

Он вцепился ей в руку и сдавил так сильно, что в запястье что-то хрустнуло и ключ от клеток выпал на пол. Вслед за ним от подсечки упала и сама Рахель. Резкая боль вспыхнула в сломанной руке, но она была ничто по сравнению с дикой злобой, поднявшейся в сердце, и она зарычала. С визгом бросились прочь из шатра обе грелки, старая и новая. Ра перекатилась и врезала хвостом Горыну по ногам, оплела левую щиколотку, дёрнула. Брат не успел отпрыгнуть, не удержал равновесие и рухнул сверху, тяжёлый, словно дом. Рахель впилась в едва зажившую его щеку и мотнула головой. Рот наполнился кровью, как было на ринге недавно, и как было очень, очень давно, в тот день, когда Рахель появилась из яйца и потрошила остальную кладку. Брат с рёвом выгнулся и когтями вцепился ей в плечо, с хрустом прокалывая кожу — как тиски на ней сомкнулись. Рахель не сдержалась от яростного крика и разжала челюсти, но тут же снова сжала их, только ниже, на более мягкой шкуре его груди. Они рычали и катались по шатру, во все стороны летели от ударов куски ковра и вспоротые подушки, из них сыпалась набивка — сухая трава и козья шерсть. Покрытый собственной кровью, облепленный этой палой шерстью Горын был похож на пс-са из преисподней. Его грива торчала дыбом и Рахель с лютой злобой кромсала эту гриву, не чувствуя боли в сломанных руках. Изворачивалась змеёй, чтобы укусить его снова, и снова, вцепиться, провернуть с куском плоти, пока он не отпрянул прочь, поражённый её дикой злобой. Не теряя ни секунды Рахель прыгнула на него — и получила удар двумя ногами, как сама на ринге била. Она отлетела в сторону, врезалась в стену шатра, тот покосился и рухнул на них обоих, погребая под собой их взаимную ненависть. Но Горын успел навалиться весом и прижать её сломанные руки, наступил коленом на живот — и в тот же миг всё было кончено. Ра задыхалась, глядя в безумные от ярости, налитые кровью глаза со зрачками-точками.

— Дава-ай. Добей. Меня! — едва выдавила она. — Нич. Тожество. Трус-с!

И плюнула кровью в эти глаза и залитую лаково-красным морду.

Но брат смотрел как-то странно. И вдруг лизнул её, смакуя кровь, там где только что грыз, и ещё раз лизнул. И потёрся головой, глубоко вдыхая запах.

— Слезь с-с меня! — прошипела Рахель в бессильной ярости, пытаясь выкрутиться. — Мне больно!

— Мне вдвойне больно, — ответил Горын, нюхая её шею, раздвинул коленом ноги и наступил на бешено извивающийся хвост. — Также от предательс-ства.

Ей в клоаку ткнулось что-то жесткое.

— Да ты с-совсем животное! — крикнула Рахель, — Чтоб ты с-сдох, проклятая тварь!

И снова крикнула, безуспешно пытаясь вырваться из его лап, пока брат всё так же нюхал её, втягивая воздух расширенными ноздрями и медленно тёрся головой, размазывая кровь и прилипший мусор. Она больше не кусалась, просто пыталась отстраниться, выползти из-под этой туши.

— Что с-сказала бы на это мама? — спросил задумчиво Игорр и навалился ещё тяжелее. — Ей было бы с-стыдно?

Рахель закричала от резкой боли в сломанных руках и рёбрах, и тупой — внизу живота, а потом начался пс-сов кошмар, который всё тянулся и тянулся, пока монстр, высиженный её матерью, не насытился её криками, унижением и болью сполна.

Время замерло, застыло как слюда, и она с ним вместе. Ра перестала выходить из шатра, в ночное время суток порой ступала за полог, чтобы испражняться в траву, и сразу пряталась назад. Кевлар и балахон валялись у стены. Оружия больше не наблюдалось — Горын не доверял и всё попрятал. Пришло нечто вроде лекаря, посмотрело руки, и пластиковых гипсов стало два, большой и маленький. Большой раскололся, так его поменяли, а руку выправили, было это больно и целительно: физическая боль отвлекала от душевной. Также появились пилюли для костей, конечно же, с фармкопи, и какой-то особый пластырь-обезбол, который полагалось клеить на затылок, тогда Рахель быстро согревалась и засыпала. Грелки её жалели, горбатая грела драгоценную воду в тазу на жаровне и вытирала чешую флисовой тряпкой. Из рабов она была главной, Горын её выделял за повышенную температуру тела, и учила вторую, шестипалую, как обходиться с атаманом, чтоб не нажить проблем. Когда к нему прижаться животом, когда из шатра бежать (всегда смотри на гриву), и прочей рабской премудрости.

— Поешь, — горбатая совала Ра белковый батончик.

Рахель отворачивалась: не хотела. Единственное, что отчасти утешало — Адама здесь не было. Раз она не смогла вернуть его к родне, так пусть хотябы в копи остаётся. Мальчик умненький, где-то приживётся, генетический техник без дела не останется. Всё лучше, чем с няней, которая впервые в его жизни не может защитить.

Когда Гор приходил к ней как мужчина, Рахель не сопротивлялась: зачем, если без толку, да и руки. Просто ждала, когда он закончит, чтобы наклеить пластырь и уснуть, только этот пс-с подолгу от неё не отставал, тёрся головой, вкрадчиво урчал с вибрацией и нюхал. Иногда даже просто так, без продолжения, утыкался носом в бок или шею, и сидел, урчал, потом начинал тереться, словно они были настоящей парой. Стыдно, мерзко, проклятый высидиш. У самой Рахели острый запах его чешуи вызывал отвращение. Может, не стоило обнимать брата в тот злополучный день, прикасаться хвостом? Может, он попросту нанюхался её шкуры и гормон в башку ударил? Тогда Рахель сама виновата, выходит. Но в Горе родные и близкие так делали в знак расположения, подходили и тёрлись, меняясь запахом. Кто знает, что творилось в башке у брата, какая тьма там ворочалась, всегда он был таким, или в Степи сформировался, Рахель ведать не ведала, но если бы Горын издох во сне, она бы с радостью испражнилась на его труп. Однако, был он здоров, не считая заживающих укусов, которые в шутку называл брачными, в меру весел, и это совершенство в мерзости даже отчасти восхищало. В Горе б его сварили в гейзере заживо. Или при первых, юных ещё проявлениях мерзости тяжёлый на руку отец выбил бы из него всю дурь. Ра задумалась о том, почему её соплеменники жестоки друг с другом, и предположила, что иначе, наверное, нельзя, иначе дра все края потеряют, совсем как он. Также всегда оставались Держатели Камня, жрецы-научники, а у тех — остатки магии, точнее, науки древних дра, в любом случае брат получил бы коррекцию. Здесь же не было никого, кто мог его урезонить, вот он и развился в натурального пс-са из преисподней.