Печальную эту историю Адди поведала хозяйка фермы, с которой он от скуки разболтался на ярмарке в Копи, попивая молоко и кумыс, пока ня ходила по своим делам. И да, Адаму стало жаль несчастных, и дело было вовсе не в выпитой кружке кумыса, просто он ненавидел уродов. Естественно, ня он ничего не сказал. Знал, что та ответит: «Не лезь не в своё дело».

Прежде, чем огромные руки сомкнулись вокруг его торса, Адди успел ткнуть мутанта в бочину, да только нож потонул в этом жиру, а больше он ничего и не сделал, ибо здоровяк его обнял, как дорогого гостя. Адди сумел отпихнуть ногами урода, лезущего спереди, да так, что тот через голову кувыркнулся и не встал. Тогда попытался перевернуть жирдяя, но не по весу здоровяк пришелся, был устойчивый, как гора, а вскоре Адди не мог ни шевельнуться, ни вдохнуть. Гигант сдавил его в объятьях с такой силой, что глаза, казалось, выскочат вон из орбит, а грудная клетка того и гляди лопнет и, хотя он напряг все мышцы, вырваться из захвата не получилось. В глазах потемнело, и мир погас.

Очнулся Адди от вони костра и треска собственных волос. Лежал головой почти в огне, и делал вид, что мертвее мёртвого, жмурил глаза, дышал поверхностно, чтоб не заметил тот, что работал над ним, чьи грубые руки стягивали с него сапоги, а затем и штаны. От рывков выродка болели бока, кажется, жирдяй сломал ему рёбра. Уроды перелаивались, женщина тонко ныла и кряхтела совсем близко. Она и раздевала, Судя по звукам, их осталось четверо, значит тот, которого Адди пнул напоследок, из строя тоже вышел.

Он очень осторожно приоткрыл глаза самой узкой щелью и посмотрел из-под ресниц — так и есть. С ним возилась, пытаясь раздеть, беременная баба-единорог, жирдяй сидел поодаль с окровавленным пузом и, ворча, рассматривал свою рану в боку. Одеты они были в скверные лохмотья, сорванные с разных плечей. Ещё один, измождённый и худой как щепка, с двойным верблюжьим горбом, у холки и на пояснице — хоть седлай и едь, играл его собственными ножами, втыкая в землю прекрасные лезвия и вынимая их. Тык — плюх, тык — плюх. Ах ты тварь! Тупить такую заточку! Последнее существо неопределенного пола весело скакало вокруг, предвкушая скорую трапезу. Сейчас, при утреннем свете, семейка стала ещё страшнее — лица вырожденцев бугрились шишками и какими-то наростами, которые Адди никак не мог рассмотреть из-за ярких солнечных лучей, да, в принципе, и не хотел. Удушливо воняло торфом, Адди с трудом воздерживался от кашля. Из этих четверых на вид самым опасным было то, подвижное. Если Адди пустится наутёк, догнать его сможет только оно. Жирдяй ранен, рогатая вырожденка на сносях, горбатый — явно не спортсмен. Вдруг горбатый поднял морду и вскочил с ножами в кривых своих лапах. Резво вскочил! Длинная тень накрыла голову Адди и его полураздетое, готовое к торфяному костру тело. Тут же закричала, отбегая, рогатая баба, но далеко уйти не успела.

— Моё… — сказала ня тем тоном, который не предвещал ничего хорошего ни мутантам, ни самому Адди.

Он со вздохом закрыл глаза и откатился от костра, морщась от боли в грудной клетке. Два ребра точно были сломаны, одежда разорвана и испорчена, на рубашке ни единой пуговицы не осталось — латай теперь. А рубашка-то была хорошей, почти новой, ня выменяла её на торгах в Зелёной Шахте, ворчала, что дорого, Адди только раз её с тех пор и стирал.

Он не смотрел, как ня расправляется с уродами, расшвыривая их словно степных мышей, как гонится за шустрым мелким и одним прыжком превращает в лепёшку, как разрывает на куски жирную тушу его обидчика — чего он там не видел. Вместо этого одевался, сдерживая стоны. Очень быстро их гортанные вопли и визг полностью стихли и воцарилась тишина. Он глянул. У безголовой теперь беременной страшно и резко шевелилось пузо, ня наступила — всё прекратилось. Адди вздохнул и посмотрел в небо. Там уже кружил ворон, пока лишь первый из стаи, разведчик, так сказать. «Эх, мне бы крылья, вот бы улететь подальше!» — подумал он, глядя, как падальщик постепенно сужает круги, лишь изредка шевеля иссиня-чёрными крыльями. На горизонте появился второй, пока лишь крохотная точка.

— Адам… — холодно сказала ня за спиной.

— Няня… — со вздохом ответил он.

Та молчала, и он поднялся на ноги, стараясь, чтобы ни единый мускул лица не показал, как ему больно.

— Идти с-сможешь?

Она была вся в крови, даже короткая юбка термухи, которую ня носила постоянно. Хвост нервно ходил туда-сюда, короткая грива топорщились. Сейчас заведёт свою пластинку: «Ты с-слаб, ты не воин, с-слишком юный». Да плевать, первый, что ли, раз? Поворчит и бросит, никуда не денется. Она даже на ринг его всякий раз пускала с неохотой. Каждый собственный шаг приходилось выгрызать зубами.

— Ещё раз, гадёныш, полезешь поперед няньки в пекло — хвос-ст оторву!

Однако Адам прекрасно знал, как успокоить ня. Поэтому просто подошёл и обнял её холодное твёрдое тело, лицом прижался к чешуе на груди, более светлой и тонкой, чем спинная, хоть и больно из-за рёбер было. Услышал, как внутри её большого тела размеренно бьётся сердце.

И, как всегда, злая твёрдость могучих мышц от простого прикосновения ушла.

— До края Степи? — спросил Адам.

Няня молчала, видимо, всё равно сердилась за ночное самоуправство.

— До края Степи? — повторил он.

Та, словно нехотя, ответила:

— До края…

И потёрлась щекой о его макушку.

Отлеживался он в норе тех самых оседлых тлеводов, радых до чрезвычайности избавлению от давнишних врагов и приютивших своих спасителей «хоть до края Степи». Книг у них не было, ни единой, не то, что дома, читай — не хочу. Заняться Адди было нечем, впрочем, он играл в шашки с их юрким внуком, бесконечно лезущим в постель.

С одной стороны Адди нервировала тяга репти прижаться к человеку, прикоснуться, немедленно убалдеть, но с другой стороны была она привычной как ветер, несущий вечный запах ковыля и горящего торфа. Просыпаясь затуманенным, всё ещё под действием трав, которыми поила его ня, он находил мальчишку у себя под боком, вытянувшегося в шнурочек и притворявшегося спящим в расчёте на то, что вдруг горячий дядя-люд поверит и гнать не станет. Адам гнал, потому что болели туго перевязанные рёбра и настроение было так себе.

Пил тлиное молоко сколько влезет, к концу второго дня обпился, уже смотреть не мог, один сыр и хавал, как на праздник — ради него фермеры откопали тёмно-зеленую, душистую головку в мешке, только ощущения радости не было. А ведь он так любил праздничный движ, а какой на ферме движ пс-су под хвост? То ли дело ярмарка, там народу — не протолкнуться, и с девчонками можно потрепаться, людскими, конечно, очень они ему нравились, каждая была такой милой и нежной — сам обнял бы, а вот женщины постарше его пугали и ввергали в трепет. В толпе торговцев и менял они призывно и дурманяще пахли сладким потом и духами, жаркими подмышками и складками зрелых тел, их груди распирали термухи и так натягивали лямки лифчиков, что даже голова кружилась. Хотелось прижаться, убежать и рухнуть без памяти — всё сразу. И Адди им нравился, женщины всегда улыбались ему и старались накормить, приласкать, что смущало и радовало, да только ня утверждала, что рано ещё спариваться. Где-то она прочитала в старой книге, будто бы люди спариваются по достижению восемнадцати лет, Адам ждал этих восемнадцати, как грозы после засухи. Осталось несчастных три года! А пока старался няню не гневить, ибо в гневе она была ужасна, о да-а-а…

Дом себе фермеры вырыли широкий и сухой, из кучи комнат, но очень низкий — ня приходилось ходить внутри, согнувшись, а порой и вовсе ползти на четвереньках. Впрочем, постоянно она с Адамом не сидела, дел хватало, и он всё чаще оставался брошен на милость иммунитета и хозяев — поправляйс-ся.

Вскоре он так устал от шашек и фермерского внука, что начал подниматься и выходить из норы, сидел на пороге, на куче сухой травы, загорал и смотрел, как доят тлю и режут тлят для поставки в Копи. Как бродят по закону тупые, покорные и прожорливые насекомые, резко пахнущие особым собственным запахом. От скуки починил старую косилку, сперва не верил, что получится, но посмотрел, как репти траву вручную серпают, и жаль их стало. Чего косилка ржавеет? Дай-ка посмотрю, подумал. Разобрал, стал рыться, нашёл погнутый диск, выровнял, собрал — не работает. Снова разобрал, и лишь тогда, слепец, узрел порванный проводок, в нем и была загвоздка! Спросил у хозяина паяльник, а тот скорпиона за хвост притащил, видно, что ручного, тот особо и не крутился. Попробуй на яд, говорит, я всё им клею. Адам перехватил насекомое покрепче и в самом деле отлично запаял, век живи — век учись. И заработала пс-сова машина!