— Прос-сто с-съешь его, — сказала она вслух, прикидывая, что младенец, пожалуй, уместится ей в рот целиком.

И должен быть ох каким сочным, а Рахель давно нуждалась в полноценном обеде. Язык заходил между губами, оценивая хумо.

Чуткое ухо уловило неправильный звук за спиной вместе с языком, почуявшим чужое присутствие и дыхание. Из-за воплей младенца и поднятой им вони Ра ничего не почуяла раньше. Она развернулась в прыжке и сразу упала на четвереньки, хоть плечо и болело — пс-с с ним. Упёрлась ногами и хвостом для прыжка как раз вовремя, до того, как незамеченное огромное насекомое напало.

Мотылёк размером с две Рахели, белёсый и пушистый весь, от головы — до краешков крыльев, более лохматый, чем самый волосатый хумо, весь шерстяной, как вымершие звери на каменных табличках скотского лекаря, выполз из сырой тьмы туннеля. Круглые сетчатые глаза, огромные, как глиняные миски, взирали на детёныша, роскошные усики, похожие на подземные цветы, качались. Был он красив по-своему и удивительно мил, если бы не огромный рот, усеянный круговыми острыми зубами в несколько рядов, и лапы, уже занесённые для удара. Бесшумный подземный убийца нацелился на её крикливую добычу. Гребень на затылке и спине тут же встал дыбом, а сознание заволокло тупой и беспричинной злобой.

— Моё! — сквозь зубы сказала Рахель, вложив в одно это слово всю ненависть к верхнему миру, проклятой бескрайней Степи и несправедливой судьбе.

И прежде, чем мотылёк напал — ударила сама, как на борцовом ринге, только без правил и зрителей. Бей первой, — говаривал отец. И она вцепилась в бесшумного убийцу со всем бесстрашием и яростью истинной дра. Она кромсала его зубами и отскакивала, рвала когтями и уходила из-под ответного укуса челюстей. С рычаньем она сломала ему переднюю лапу — и в тот же миг остальные лапы оплели её тело, а круглый рот приблизился к боку. Рахель изо всех сил прижала чешую, чтобы стать скользкой, извернулась и подставила под хищный укус-присоску спину с растопыренным гребнем. Круговые челюсти насекомого беспомощно заскрипели по твёрдой как камень чешуе. И, пока он елозил по ней зубами, рассчитанными на более мягкого зверя, Рахель снова извернулась всем телом и сама вгрызлись в головогрудь, игнорируя то, как мерзко тычутся в глаза и нос густые волокна пушистого покрова. Впилась и когтями — не оторвать. Всей пастью она хватанула раз, и другой — уже влажную рану, вырывая куски хитина и влажной плоти под ним. Насекомое затрещало и хватка жёстких лап исчезла. Теперь оно отталкивало Рахель, било крыльями, поднимая пыль, хлопья лишайника и каменную крошку, пыталось уползти. Не-ет, не уйдёшь! Гортанно крикнув, она рванула за крыло и то повисло. Рахель набросилась сверху вцепилась всеми конечностями в пушистое тело и грызла его, пока мотылёк не затих.

Ещё задыхаясь от боя, она стала жевать сухую и горькую плоть поверженного противника. Первая большая добыча на вкус была хуже всего, что она ела в своей жизни, горче лечебных грибов и твёрже кореньев. Зато в конце брюшка нашлись яйца, те были хороши и славно освежили. Ребёнок отчего-то молчал, кажется, подох, зашибли в бою. И пс-с с ним! Одной проблемой меньше.

Пользуясь когтями, чтобы аккуратно подцепить, осторожно придерживая ртом, чтобы не порвать, она постепенно сняла с мотылька шкуру, причём сделала в ней минимум дыр! Снимать шкуры её научил тот же старый Абрра. Теперь у Рахель будет собственная термуха на обратный путь! Она набросила шкуру себе на плечи, двумя краями завязав на шее.

И только закончив все дела, вернулась к знаку яда и младенцу под ним. Ничего он не подох, а спал, видимо, вдоволь накричавшись. Грудка поднималась и опадала. «Ладно, съем его потом, когда проголодаюсь», — подумала Рахель. Подняла теперь голого хумо, прикрыла краем шкуры и пошла искать место для ночлега.

Она нашла пещеру, в которой, кажется, и обитал её недавний противник. Здесь всё было покрыто помётом, полным костей мелких животных, и клочьями выпавшей шерсти, такой же, как на её термухе. Рахель собрала в кучу эту шерсть, улеглась на неё сама, и добычу под бок умостила, чтобы ни единый хищник не украл пусть паршивую, но собственность. Свернулась вокруг него кольцом, как всегда спала, и только теперь заметила, какой он тёплый. Раньше этого не чувствовалось из-за мокрой термухи, оставшейся где-то в туннеле. Каким восхитительно-горячим оказался этот младенец, словно внутри него жил маленький собственный гейзер, которого у самой Рахель не было. Она прижалась ухом к голому животу и услышала, как внутри горячего тельца бьётся Сердце его мира. «Может отец разрешит его оставить себе?» — подумала она. Нет, не разрешит. Дома хумусов держать настрого запрещалось, только черепах. Да, когда-то у Рахель была своя черепашка по кличке Принц. Много лет прожил её Принц, а когда подох, она так горевала, что даже отказалась его съесть. Ах, как жаль, что теплокровных людей в жилых пещерах заводить нельзя! Нагретая внутренним теплом его чистой крови словно маленьким солнцем, Рахель уснула так хорошо и сладко, как в жизни своей не спала.

На утро оказалось, что рана воспалилась, края напухли, из-под оторванной чешуйки сочится гной, а хумуса невозможно успокоить, как Рахель его ни трясла в здоровой руке — раненой было не шевельнуть без острой боли. Наверное огонь магического зверя был ядовитым, или лишайник, которым она затыкала свежую рану, отравленным и грязным, как не крути — плохи её дела. Навеянный теплокровным младенцем сладкий сон исчез, столкнувшись с суровой действительностью: вне Горы у неё нет шансов сохраниться самой и сохранить это хумо. Там был Абрра, умеющий лечить больных мелких животных, там была варёная пища из особенных тёртых кореньев, которой их вскармливали, если самка бросала младенца, а такое случалось частенько. В то время как здесь нет ничего. Либо они вместе умрут, либо Рахель им подкрепится перед обратной дорогой и с помощью Змеи-Праматери кое-как вернётся в Гору. Если вспомнит, в какую сторону идти. Жаль, конечно, да что поделаешь? Она сама больна. К тому же хумуса попросту нечем кормить, его голодный крик непременно привлечёт новых незваных гостей, жителей подземного туннеля наподобие мотылька, под шкурой которого сохранялось тепло даже холодной ночью. С одной лишь разницей: Рахель теперь не боец. Измотанная раной и детским криком, она провалилась в болезненный сон, подобный холодному, но с беспорядочными яркими видениями. Однажды с ней такое было, очень давно, когда юная совсем Рахель сожрала ядовитого паука, мать еле отпоила её травами. Как и в те тяжёлые дни ей постоянно грезилась всякая всячина: то Рахель снова оказалась в Горе и протягивала мелкого хумуса Абрре, чтобы тот излечил его и накормил. То казалось, что она на черепахе, перебирает детёнышей в поиске самочки, но самочек не было — одни самцы почему-то. То снова билась с мотыльком и никак не могла одолеть, а он всё хватал и грыз Рахель за больную руку. Проснулась в ознобе, вялая, полуживая. Детёныш разрывался от крика, слишком тупой, чтоб внять словам и умолкнуть. Безмозглый хумо!

— С-съешь его, — повторила она себе. — Быс-стрее!

Хоть для кого-то мучения закончатся.

Рахель с трудом встала из кучи шерсти, как замороженная. И лишь тогда увидела, что в тёмном проёме, на выходе из мотыльковой пещеры, где она спряталась, стоит нечто, ни на что не похожее. Сперва Рахель подумала, что дальше спит и бредит, затем поняла, что не спит. Это был взрослый хумус, но не черепашник: его термуха была по кускам сшита из всевозможных шкур. Были там как рукотворные, так и звериные. Он вонял, как целый загон скота, а на голове красовалась — Змея-Праматерь! — ритуальная маска, но не металлическая, как дома, а такая же бурая, как всё его облачение. Хумус не нападал, просто молча смотрел на неё и на ребёнка. Больше на ребёнка, но и на неё тоже. Рахель только что готова была сожрать к пс-су свою добычу, но что-то глубоко внутри заставило её снова припасть на здоровые конечности и упереться в пол хвостом.