— Здравия желаю, Горын, Дитя ветра!

Первое, что бросилось в глаза — роскошная грива разбойника. Такой пышной, длинной и яркой, оранжевой, синей, зелёной гривы он отродясь не видывал. Второе — Горын был голым и здоровым. Впрочем, зачем бандюку термуха — вон как натоплено, да живые бабы собственной плотью греют. Третье — обилие золота, до которого, как и все разбойники, он был охоч.

— Ты что же, захотел меня, скромного певца, увидеть? — доброжелательно виляя кончиком хвоста, произнёс Наг. — Так позвал бы, я приш-шёл бы спеть славным репти-степнякам…

Ага, конечно. Позови его Горын, Наг бы чухнул по туннелям в самую дальнюю шахту. Однако, говорить этого не следовало. Огромная рука поднялась, в ней что-то блеснуло.

— Где ты это взял? — спросил Горын, и музыкант похолодел — в когтях бандит держал проклятый музами золотой респиратор.

— А, масочку? — спросил Наг, внимательно глядя, как топит жаровню человеческий раб. — Да так, принёс со Степи.

— Пс-с. Где ты это взял? — повторил Горын и яркая грива привстала дыбом.

Он даже не повысил тон, однако не нужно было хвостом чуять, чтобы понять — над грешной головой музыканта сгустились тучи, общими словами не отделаться.

— Встречная репти дала, — сказал Наг и весь сжался, боясь удара.

— Что за репти? — продолжал допрос Горын с гневно торчащей гривой.

— Молодая, здоро-овая такая, из горы какой-то выползла, встретил посреди Степи — за станцией черепаш-шников она ш-шла. Вроде из сектантов, змеевиков. Странная. Сама мне дала респиратор, подержи пока вернусь, говорит, боюсь потерять семейную вещь. Я ждал, ждал, заночевал в Степи, продрог до косточек, а та и не вернулась.

Разбойник молча смотрел на несчастного, перепуганного Нага, язык из приоткрытой его пасти выглядывал и прятался, пробуя воздух. Наверняка он чуял запах страха Нага и его блевотины.

— Зачем она шла за черепахой? — произнёс наконец.

Блондинка обняла его чешуйчатую ногу, прижалась к ней животом, и Наг заметил рудиментарный шестой палец на её руке. Палец некрасиво торчал вбок, но девушку это не смущало.

Наг сглотнул сухой комок в горле и поднял глаза на Горына. Поигрывая проклятым респиратором, перекатывая его в когтистых пальцах, показывая и пряча бледный язык, тот ждал ответа.

— Она… Сказала… Что ищет самку хумо, — запинаясь произнёс Наг с великой неловкостью. Здесь присутствовали не то чтобы люди, скорее, рабы Горына, но давняя привычка к толерантности была сильнее страха. — Купить хотела, поменять, я пояснил, что так нельзя…

— Для чего?

Вот тут-то Наг и сдался, и заюлил, водя глазами по сторонам, оглядывая ковры, разбойников в кевларе, роскошных человеческих женщин Горына, что угодно, лишь бы не видеть его самого. Он не мог ответить. Не в силах был произнести вслух той фразы, которую сказала дикая девка. Ох в недобрый час змеевичка ему повстречалась! Плохой его гороскоп!

— Потому что… — промямлил Наг, жмурясь от страха. — Так как… Как-то она сказала, я не помню…

— Ибо выродилс-ся с-скот, — на чистейшем древнем наречии ответил за него Горын и поднялся.

Наг чуть под себя не сходил. Был разбойник, с-сука-мать, огромен. Был он больше всех, когда-либо виденных репти. Но не жирен, а поджар, высок, с могучей шеей, плечами и хвостом. Говорили, Горын ломает хребет верблюда одним ударом, Наг думал — врали, как такое возможно. Говорили, в бою разбойник не использует оружия, только защиту от пуль — что ж, в это Наг поверил. Он сам был оружием. Мозги у Нага, конечно, порядком скукожились от стресса последних часов, похищения и дикой скачки по Степи, но не настолько, чтобы не сложить два плюс два. Проклятый высидиш сам был змеевиком!

— А хорошая девица, — сказал он быстро. — Красивая чешуя. Справная, с рыжими полосками… — он показал, как распределялся окрас у змеевички. — Жаль, что сгинула.

— Не-ет! — протянул Горын, наклонился к тазу с мясом, и бросил на жаровню человеческую ступню с шестью пальцами. Жирную ступню. Та зашкварчала, шатром поплыл тошнотворный запах припёкшегося мяса. — Не с-сгинула! Невозможно.

— Почему ты так думаешь? — отворачиваясь от его страшной трапезы, старательно не видя её, спросил Наг.

Ещё б не обонять это адское, но такое ароматное барбекю…

Он мечтал, чтобы дикая девка вернулась в свою нору, сгинула с концами и никогда, никогда не появилась пред янтарными глазами этого страшного репти, плюющего на закон и договор между расами. Горын сипло рассмеялся, распялил пасть и проглотил полусырую, кровоточащую ногу, чтобы бросить на жаровню ещё один кусок.

— Девушка может выползти из Горы, — сказал он затем на том же чистом и звучном наречии древних репти. — Но Гора из девушки — никогда не выползет…

Он махнул своим головорезам, и на шее Нага защёлкнулся ошейник.

Он успел положить четверых уродов, прежде чем пятый, странно раздутый, кинулся под ноги, пытаясь сбить. Они всегда так делали — просто наваливались толпой, теряя своих. Были слишком тупыми и жестокими. Однажды Адди наблюдал с верхушки развалины, как подобная семейка одолела муравьиного льва. Пока хищник грыз одного — другие давили массой и били камнями. Потом сожрали. Адди рассчитывал на эффект внезапности, на то, что на рассвете выродки будут спать, на то, что никто из них не ожидает нападения, они в самом деле не ожидали. Но и спали не все. Какая-то парочка сношалась, чёрт их знает, мамка с сынком, брат с сестрицей, или вообще два брата-акробата. Адди тенью скользнул в оконную нишу и спрыгнул им на головы. Один не успел среагировать, когда нож вошел в основание бугристой бычьей шеи, но второй издал нечленораздельный лающий крик, захлебнувшийся хрипом и кровью из распоротой глотки, и поднявший остальную семейку. Девять выродков-каннибалов. Два подохли — остальные навалились. Впрочем, лёгкой добычей Адди не стал и встретил их как мог: расшвыривал ногами, без устали работал ножами в обеих руках, и скоро ещё двое выродков прилегли, поливая кровью и дерьмом грязный пол собственного логова, и без того воняющего так, что дух сводило, заваленного степным мусором, заполненного костями. Пс-с-с! Людскими и репти.

Проклятые уроды! Адди их люто ненавидел и убивал без жалости. Запнулся на женщине. Он вдруг понял, что вырожденец, который кинулся в ноги — беременная женщина, хотя лицо её было таким же тупым и скотским, как и у мужчин, а посреди лба рос настоящий кривой рог, которым беременная попыталась его поддеть. От неожиданности он растерялся. Затем, чтобы вырожденка в него не ткнулась своим уродством и не вцепилась когтями, отпрыгнул назад и попал прямиком в лапы самого здорового типа из их семейки. П-с-с его знает, на какой еде этот громила вырастил гору жирного мяса, хотя, при чём тут п-с-с, и мотыльку туннельному понятно, на какой…

Проклятая семейка вырожденцев вот уже много лет обжирала и терроризировала нору оседлых тлеводов рядом с Палевой Копью. Сперва их было двое, затем размножились, со временем и детки подросли. Они угоняли и выжирали тлю, а когда оседлые заградили пастбище — стали подстерегать путников. Один, пропавший на короткой дороге со Стеклянной Шахты, второй, третий… Затем ребёнок — только из яйца вылупился! Тлеводы просили защиты у Копи, но мэр отказался дать солдат — наружные поселенцы к его владениям не имели отношения, налоги в казну не платили. Да, торговали, но жили в Степи, а сверху — каждый сам за себя.

Тлеводы купили оружие, конечно, не горячее, а холодное попроще, наточили серпы, намылили клоаки и пытались противостоять мутантам своими силами, да только бой неравным вышел — потеряли двоих мужчин-репти: старшего сына и зятя. Остался пожилой, седогривый глава семьи, да женщины: жена, вдовая невестка, и дочь с яйцом в утробе. Нанять разбойников они не могли, верблюдов, чтоб уйти, не имели, как и золота в достатке, болтались на грани разорения. Тем временем уроды обосновались в развалинах довоенной скотофермы и жгли зловонные костры под её стеной, на них коптили людское и рептилье мясо.