Рахели нравилось быть предоставленной самой себе. Она смотрела, как обучают новобранцев, прикармливала чужих быстрых верблюдов, чтобы когда-нибудь украсть одного, да старалась вызнать, как обойти травяные ловушки на подступах к лагерю, чтобы не угодить в какую. Другой несомненный плюс частичной свободы состоял в возможности разжиться общей пищей, супом из котла, копчёной тлятиной и сырыми яйцами, потому что угощение Горына она по-прежнему отвергала, перебиваясь, в основном, рабскими батончиками.

К концу почти всякой вечерней беседы Рахель неизменно напивалась и засыпала. Тем для обсуждения у них было две: Гора и еда. В Гору брат мечтал вернуться и всё расспрашивал, помнит ли она дорогу, вспоминал родителей и соплеменников, но как-то неискренне, что ли, больше толковал о металле в пещерах и экранирующей радиацию золотой отделке выхода. Рахель не знала его, не верила ему и подробностями не делилась.

Одного взрослого пленника Горыну хватало на несколько суток, водился в хозяйстве атамана даже холодильник на аккумуляторе, ведь хумятина хранилась хуже тли. Первое время Ра полагала, что его нарцизм и диета — последствие психотравмы. Ведь сама она в новом степном мире прекрасно ужилась, проблем с законом ни в единой копи не имела. Всё потому, что вместо нарцистов ей встретился Трехглазый Боб, добряк и книгочей, научивший уходу за мальчиком, моноязу, письму, чтению и всему, что знал.

— Ты с-серьезно думаешь, что я травмирован? — с ухмылкой спросил брат, поедая очередное барбекю, пока обе грелки обнимали его за хвост и спину, а крошка музыкант бренчал, сидя у входа, нечто меланхоличное. — Нет, глупая, я их ем, потому что могу.

— Но ты с-сам говорил о токс-сичных с-свалках… — возразила Рахель, с неловкостью поглядывая на грелок.

Вряд-ли те понимали старую речь, на которой они беседовали, но они присутствовали. Ей всё казалось, что если расковырять зерно цивилизованности в Горыне — оно проклюнется и даст ростки, как в ней самой, но брат вытер жирные, окровавленные пальцы о светлые волосы пышной грелки и достал из-под подушки флягу.

— Это как мас-скировочная с-сеть, которой мы верблюдов накрываем, когда берём караван, — отхлебнул, сказал он. — А за ней с-скрывается верховой с-свободного с-степняка. Я ем хумо потому что хочу, потому что могу, и потому что это дос-ставляет мне удовольс-ствие, напоминает детс-ство.

— Они разумны, а мы в Горе не знали! — возразила Ра. — Их можно научить нашей речи, у них с-свои научники…

Горын отмахнулся.

— Безразлично. Я выбрал жизнь Детей Ветра не потому, что другого выбора не имел, а потому что это приятный с-способ с-существования — мне нравится так жить. И нравится вкус-с их мяса. Я не с-смакую воспоминания о токсичной с-свалке, просто плюю на с-современные законы копей и шахт. Мне горько от того, что моя с-сестра их приняла.

Рахель вспомнила мальчика, и Трехглазого Боба, и других хороших хумусов, которых пусть и не часто, но встречала.

— Но как же этика сос-существования разумных рас-с?

Горын хмыкнул и хватил новый кусок мяса.

— За прошедшие годы у меня появилас-сь собс-ственная этика, — прожевав, поведал он, — где цель не в самос-совершенствовании, как у с-смешаного общес-ства вырожденцев обоих видов, а в демонс-страции власти. Для чего, по-твоему, я прыгнул в яму?

— Отомс-стить за потерянный залог? — предположила Рахель.

— Она с-сожрала моего Бальтазара. Моего. Я не хочу доказывать, что я выше, я просто выше. И я не аморален из-за нес-способности понимать ту мораль, которую ты пытаешься мне объяс-снить, я с-сознательно отвергаю её как с-слабость.

«Да ты просто Сердце Мира», — зло подумала Рахель.

— А я тебе зачем? — с досадой спросила она. — Пус-сти меня с-своей дорогой и разойдемс-ся. Я тебя знать не знала ещё пять гроз назад. У меня нет золота, откупитьс-ся, и я не помню дорогу в Гору.

— Ты единс-ственная, кто может по нас-стоящему меня оценить, — заявил тот. — Ты, как и я, вызрела не под с-солнцем. Ты, как и я, истинная дра. Ты, как и я, отвергла ус-старелые правила общины и готова к с-созданию новых. Прос-сто нахваталас-сь шелухи от вырожденцев. Но однажды прос-снешься. И тогда мы оба не дополним друг друга, а ус-силим.

«Пять яиц в его кладке было», — думала Ра, щурясь на брата. Как сказала бы механическая игрушка мальчика, прирождённые доминанты не адаптируются в системе, а пытаются её подчинить. Жила в Горыне абсолютная уверенность в собственном праве властвовать. Свободный от совести и милосердия, всё ещё свойственных цивилизованным копчанам да шахтарям обоих видов, он верил больше в собственную исключительность, чем в Змею-Праматерь и, кажется, испытывал презрение не только к людям, но ко всей Степи, каким-то образом выделяя лишь Рахель.

— С-слабы, вс-се вырожденцы…

— Они не виноваты!

— Пс-с. Я не убиваю невинных, — Горын покачал жирным пальцем и снова вытер руку о голову грелки, — а устраняю с-слабых, погрязших в с-социальных ус-словностях.

— Однажды ты рас-скаешься!

— Рас-скаяние — это признание ошибок, но я не ошибаюс-сь. Раскаяние — это признак с-слабости, а я — не жертва обс-стоятельств, я их творец. Я таков, какой ес-сть.

— Тогда когда-нибудь тебя убьёт такой же, как ты с-сам.

— Пс-с! — брат ухмыльнулся. — Я с-сам пос-строю с-свою гробницу. Но с-сперва — налеплю мавзолеев для с-своих врагов. И повс-сюду.

Его привезли на закате. После пустого, свободного дня Степь наполнилась косыми парусами, под которыми неслись увешанные тюками верблюды. Смеясь и перекрикиваясь, Дети Ветра сгрузили награбленное в очередном набеге, в котором разорили небольшую копь с винокурней, отказавшуюся платить дань. Копчане рассчитывали на помощь и защиту шахтарей, а те не успели. Царская добыча — атаману, целый кувшин голдеров, куски поменьше — его бригадирам, остальное дербанили промеж себя бойцы. Кое-где вспыхивали и гасли драки, кто-то уже напился пьяным — ведь захватили и ходовой товар неуступчивых копчан, где-то резались в карты, торопясь проиграть друг другу свежую добычу. Рахель ходила между группками степняков, выискивая, чем бы самой разжиться, когда услышала:

— Помогите…

Она обернулась и встала как вкопанная. Из клетки с продуктами её звал совсем юный мальчик, как Адам по возрасту, может помладше и более рыхлый. Бледный домашний копчанин в дорогой качественной термухе. Пока ещё чистый, без мерзкого запаха немытого хумуса, которому и испражняться негде, он цеплялся за прутья и глядел с отчаянием.

— Помогите, добрая госпожа, — повторил он и слёзы полились из его огромных глаз, как у ребёнка. Адам уже давно не плакал, а этот плакал, насмерть перепуганный.

— Меня зовут Дима, мне семнадцать лет, меня похитили… — бормотал он. — Мои родители дадут выкуп, всё отдадут…

— А живы хоть родители? — спросила Ра и тут же пожалела, что говорит с едой, слушает речи и чувствует её запах. «Не играй с едой» — внушал когда-то старый скотский лекарь Абрра.

— Я с дядькой за вином поехал, — мальчик покивал, разбрызгивая слёзы. — А сам гидропонник. Верующие мы. Родители дома остались…

— Верующие не должны с-спиртное пить, — Рахель ухмыльнулась и бросила ему энергетический батончик.

Лакомство пацан поймал, но есть не стал, держал в руке, изливая слезами пережитый ужас.

— А мы и не себе, — сказал затем, — а на перепродажу в шахту. И тут они как налетели…

В соседней клетке лежали бесчувственные иные пленники, Ра видела, что они ранены и слышала запах их крови, этим было не помочь.

— Я подумаю, что можно с-сделать, — нехотя произнесла она и отправилась назад.

Ключ от клеток был у Горына. Без позволения атамана другие в клетку не совались, только тлятину просовывали да воду, а когда приходило время, продукт выводили по одному, говорили, мол, пора «отпустить», и в самом деле отпускали его душу к старым людским богам. В кого хумус верил — туда и отправлялся. Рахель твердо знала, что у людей есть душа, зачастую более тонкая, чем у репти. Иногда они кричали, уходя, тогда другие, оставшиеся, нервничали, даже болели от горя, и брат негодовал, что мясо горчит. Она откинула полог и зашла в шатёр.