— Да. Там были люди… — тихо ответила она за спиной. — Пос-слушай, Адам…

И больше ничего не сказала.

Рыба вздрогнула всем телом. Хрящевая стена пассажирского отсека лопнула, из неё проклюнулся титановый бутон гарпуна. И ещё раз вздрогнула, и ещё, от новых ударов невидимого и нежданного врага. Рыба зашипела тем особым ужасным звуком, который говорил о пробитой цистерне с газом, закачалась, и резко пошла вниз. Загрохотали ящики в грузовом отсеке, оторвался и прокатился контейнер с жиром, тонко завизжал, цепляясь в подушку, чиновник.

— Аварийная поса…! — крикнул в громкоговоритель Вишап.

Адам успел вцепиться в этот торчащий из рыбьего бока гарпун, когда в ушах загудело, засвистело, а остальные повалились как кегли, друг на друга и вниз, сбившись в кучу малу.

Он дотянулся до пузыря и сумел глянуть вниз за секунду до того, как Настя зажмурила свои мембраны, закрывая обзор, но даже этого короткого взгляда хватило, чтоб увидеть косые паруса, усеявшие Степь далеко внизу, под ними. Маленькие с высоты, жалкие, крохотные, ручейком текущие следом за падающей рыбой.

Выдвинулись они спозаранку, сперва бодро ехали, но вскоре пошёл треш-пакет: жара, горячий ветер чешую калит да сушит, а останавливались только накормить верблюдов с летунами. Везли престранный груз с собой, точней — оружие. Огромный гарпун с пусковой установкой. Два дня неслись без продыху под парусами, хвост и спину растрясло, Наг уже и так садился на взбрыкивающем верблюжьем крупе, и эдак поворачивался — болит в груди, ломит в пояснице, в руки взять гитару невозможно. А Горын, пс-с, знай требует:

— Играй!

— Просто тебе говорить, панатаман, ты вон какой здоровый, — хныкал Наг, — а я — натура деликатная, творческая, и уже полуживая.

Еле ночи дождался, когда стреножили животных и пастись пустили. Может, Горын не спал, на звёзды пялился, но музыкант дрых без задних ног. А утром снова выкатилось раскалённое яблоко солнца, снова началась скачка в пекучей жаре, мимо больших и малых безымянных руин, холмов, ветряков не пойми каких дальних копей, пока атаман в бинокль не узрел дым из терриконов шахты, тогда свернули паруса и на шаг перешли, сильно не приближаясь, ибо за терриконами высились и обзорные башни.

В воздухе посвежело, ковыль стал зеленее и цветастее за счёт растений-однодневок, видно, этими местами недавно гроза прокатилась. А дальше и вовсе цветы пошли сплошной пёстрой полосой, широкой, сколько видел глаз. Верблюды с жадностью хватали сочные стебли, насыщая утробы, а летуны червивых ползли по ним как косилки, оставляя за собой одну сырую землю. Иногда один из стариков взлетал налегке, что-то проверял и возвращался. Остальные спрятались во влажной траве, как обычно. Стали ждать.

Намедни, перед выездом, из гидропонного колхоза привезли дань — яйца и живых курей в клетках. Жирные, тесно запертые, те шипели, вытягивая длинные шеи через прутья, норовили цапнуть ядовитым зубом, их кожаные тела тесно прижимались друг к другу. Повара мачете рубили курам головы и, не потроша тушки, бросали на жаровню — так сочнее. Перед делом атаман всегда кормил знатно, как на праздник, потому что никогда не знаешь, для кого последним станет дело. Привезли от гидропонников и широкий ящик круглых жёлтых плодов с торчащей деревянной ножкой. Дети Ветра собрались смотреть на ненормальную растительную роскошь. Живые витамины!

— Это что вообще? — спросил Наг у повара, тот пожал плечами.

— Это типа яблоки, — сказала Орана, бесхвостая и безбашенная репти, кочующая с ними уже лет пять, не меньше.

Выросла она среди людей в какой-то копи, в услужении, а хвоста лишилась за повторный вооруженный грабёж, во время которого своих хозяев и порешила. Была она некрасива: приземистая и грубая, квадратная в кевларе, с небольшими глазками и скверного серого окраса. Лицо её покрывали шрамы — дурнушка! А дралась отчаянно, как мужчина. Где-то в приёмной оседлой семье рос её высидиш, в их нору Орана отвозила свои деньги.

— А ты откуда знаешь? — удивился Наг.

— Типа у гидропонников гощу, — поведала разбойница. — Там, типа, сады растут в оранжереях, и эти яблоки висят на них, как типа яйца в кладке. Шахты с копями их любят и берут, людская больше типа пища…

Яблоки Горын раздал по одному на хвост. Кто-то сразу съел своё, кто-то спрятал. Та же Орана заховала, чтобы сыну отнести, да и Наг в гитарный чехол своё засунул, а теперь достал и с любопытством изучал, вертя в пальцах.

Мнения степняков о фруктах разнились. Одни из съевших утверждали, что подобны яблоки небесной манне, хрустящей, сырой и свежей, но другие откровенно плевались, утверждая, что кислое оно, ажно зубы сводит, кусок тлятины, куриная шея да яйцо куда во рту приятнее. Но для Нага яблоко казалось сакральной вещью, ибо пел-перепел про яблоки немало, всякий раз, как атаман выходил на бой. Преимущественно, глазные да шейные, а вот, поди ж ты, реальный фрукт перед ним, дорогой неизведанный плод. Говорят, из-за яблок даже войны начинались: жил когда-то репти, Парисом звался, так не той красотке оное преподнёс. Другие обозлились и за-а-авертелось! Если честно, очень тупо Парис этот сделал, что пришёл в бордель с единственным яблоком, кто же так ходит к дамам? Рюкзак фруктами набей, а коль одно случайно раздобыл, то дольками порежь на закусь к винному напитку, чтобы каждую шлюху кусочком порадовать.

Сверху опустилась большая верблюжья голова. Прежде, чем Наг успел отпрыгнуть, Бурлей схватил длинными и кривыми как сабли жвалами яблоко, уничтожил в подлой своей утробе, только раз и хрустнуло. Всю свою жизнь Наг был мирным музыкантом, не из-за мелкого размера, а вследствие тонкости душевной организации. Он боялся своих случайных степных товарищей, да и верблюдов опасался, если честно. В драки никогда не лез первым, хотя колочен был немало за балачки да шутеечки, так уж вышло, но тут всё внутри перевернулось, такое зло на тупую скотину взяло.

— Что ты наделал, падла окаянная? — крикнул он, размахнулся и гитарой врезал Бурлею по морде, по этим массивным жвалам с ребристой поверхностью и зазубринами.

Гитара рявкнула, верблюд отпрянул и уставился на яростного Нага мозаичными глазами, словно собранными из сотен крошечных линз. И в каждой линзе крохотный Наг размахивал своим струнным оружием, схватив его за гриф, старался попасть по ненавистной морде, даже силы увернуться от лягучих ног нашлись.

Бурлей всхрапнул и раскрыл жвала с сухим щелчком, деловым и коротким. Кусить хотел! Между ними Наг увидел другие мелкие части верблюжьего рта, пребывающие в постоянном движении, словно тот пережёвывал воздух или до сих пор смаковал остатки драгоценного фрукта, и с грохотом и звоном стал бить гитарой эту тупую башку. Бом! Лопнувшая струна хлестнула проклятую морду. Дзынь! Хрясь!!! Пока Бурлей не пустился наутёк, тогда Наг побежал следом, преследуя противника — хотел наподдать по хитиновому крупу. Хохотали Дети Ветра, вместе с ними, осознав победу над верблюдом атамана, стал смеяться и сам запыхавшийся, взъерошенный Наг. Он веселился, пока не увидел, что дека треснула в трёх местах. В двух — не слишком сильно, но в третьем — самым скверным, сука-мать, образом. Тогда испугался. Горын, этот пс-с, несомненно скажет своё обычное «играй», и как он слабает?

Он ушёл подальше от публики и начал в ужасе осматривать инструмент. Хуже всего было продольное повреждение возле самого грифа, под натяжением струн оно непременно станет медленно увеличиваться, что приведёт к негодности инструмента. Но, если больше гитару не ронять, играть пока можно…

Наг как мог ослабил натяжение струн, поменял порванные, перенастроил, провёл пальцами и чуть не взвыл от горя. Звук стал сухим и коротким, потерял объём и громкость. Изменился тембр, который так радовал его прежде, более того — появилось дребезжание. Воистину яблоко было проклятым фруктом, где оно вообще взялось на его несчастную голову⁈