Игорь листает дальше.

— Кассовый разрыв на сегодня — тридцать четыре миллиона.

Я не сразу реагирую. Не сразу осознаю размер суммы.

— Сколько?

— Тридцать четыре.

Он показывает строку.

— Просроченные обязательства — одиннадцать миллионов.

Я чувствую, как в висках начинает стучать.

— Это временно.

— Да, — спокойно говорит он. — Но если ничего не изменится, через месяц поставщики остановят отгрузки.

— Что вы предлагаете?

— Нам нужно закрыть хотя бы половину просрочки. Так, у нас будет немного времени, чтобы найти новых клиентов или убедить старых вернуться.

— Откуда я по-вашему в мгновение ока возьму такую сумму? Кредиты сейчас предпринимателям дают неохотно.

Он пожимает плечами.

— Любой ликвидный актив. Может, квартира, машина…

Я понимаю раньше, чем он договаривает.

— Нет.

— Андрей Геннадьевич, это даст компании два месяца.

— Нет.

Глеб осторожно вмешивается:

— Это может позволить дожить до суда и исполнения решения.

В голове крутится одна и та же мысль.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Какие ещё варианты? — спрашиваю.

Молчание — это и есть ответ.

Подхожу к окну.

Во дворе рабочие курят у грузовика. Обычный день. Люди смеются, кто-то ругается по телефону.

Никто не знает, что через пару месяцев в случае неудачи здесь может всё пойти с молотка, и ворота закроются для всех, кто так долго здесь работал.

— Если мы продадим машину, — тихо говорит Игорь, — это около четырёх миллионов.

Продать машину Элины. Подарок на её день рождения. Именно эта машина была для неё чем-то вроде мерила успеха. Я помню тот вечер, когда преподносил столь дорогой подарок. Ресторан, дети, как она сначала не поверила, что это правда.

— Это нерешение проблем, — препираюсь, хотя сам понимаю, что других вариантов особо нет.

— Это необходимая отсрочка, которая, возможно, спасёт компанию от банкротства.

Не комментирую.

— Нам нужна отсрочка, — добавляет он.

— Хорошо.

Оба смотрят на меня в ожидании решения.

— Продаём.

Домой я возвращаюсь поздно, потому что как мог, оттягивал этот момент, благо дел накопилось за время командировки и беготни за женой прилично.

На кухне горит свет. Элина стоит у плиты, такая домашняя и нежная, даже уютная. Помешивает что-то в кастрюле. Узнаю́ знакомые терпкие ноты сырного крем-супа, отчего, даже несмотря на сытость, рот вмиг наполнился слюной. В ушах любимой наушники, смотрит какое-то видео по воспитанию детей.

Подхожу сзади и позволяю себе маленькую шалость в виде нежностей. Прямо как раньше заточаю в мягкие объятия, провожу носом по шее. Жена вмиг напрягается, становится жёсткой. Даже рука замирает на полу движении.

Окей, не трогаю. Быстро отстраняюсь, чтобы она могла ко мне повернуться.

— Ты поздно.

— Да.

Я снимаю куртку.

Несколько секунд мы молчим.

— Как день? — спрашивает она.

— Нормально.

Она смотрит внимательнее. За столько лет мы привыкли считывать друг друга вдоль и поперёк, и, естественно, от неё уже не утаить кота в мешке.

— Врёшь.

Конечно, вру. Но как преподнести новости о продаже машины — ума не приложу.

— Есть определённые сложности на работе.

Она выключает плиту и, повернувшись ко мне в полный оборот, скрещивает руки на груди.

— Андрей. Что происходит?

Я поднимаю глаза.

— Ну а что я могу тебе сказать? Не хочу тебя грузить.

Внезапно её обуревает вспышка истерики и гнева. Подбородок трясётся, руки бьёт мелкая дрожь, на глазах проступают слёзы.

— Сколько можно? Ты знаешь, я здесь только потому, что хочу спасти детей. Мне твоих тайн и заговоров по горло хватает. Я так больше не могу!

Я подхожу к столу.

Сажусь.

— Не можешь, это в смысле развод?

Тишина повисает глухая, внутри вакуум, словно у меня из груди выбили весь воздух. Но Элина только разводит руками.

— Я так устала, то, что происходит раз от раза это предательство. И с Викторией, и с матерью твоей, сейчас опять чего-то недоговариваешь. Что происходит? Когда ты решил стать моим врагом?

Ей слили видео с командировки? Наверняка обрезанное! А при чём здесь мать?

— Я не понимаю о чём ты! Я всего лишь хочу поговорить о продаже машины.

Элина смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу ли я.

— Подожди-ка. Чью машину ты собираешься продавать?

— Твою.

Словно дикий зверь, мечущийся из стороны в сторону, Элина начинает шагами мерить кухню.

— Это шутка?

— Нет.

— Почему?

Я тру лоб.

— У компании проблемы. Мы влетели на промышленный шпионаж. Теперь вот… — Развожу руками. — Нужно закрыть долговые обязательства, иначе полностью обанкротимся.

— Я даже не знаю, что сказать. — Опалив меня взглядом, как прокажённого, продолжает метаться. — Насколько много нужно денег?

Я не хочу говорить цифры. Но говорю.

— И моя машина спасёт ситуацию?

— Нет. Не совсем. Это даст нам время на суд и получение компенсации… По крайней мере, не остановит процесс.

Она долго молчит.

Я бы хотел сейчас ей сказать больше, объяснить всё досконально. Но сам не могу пошевелить языком. Всё внутри рвётся на части от озвученного страшного слова, которое я не позволял себе озвучивать долгое время. Развод.

Где я был, когда всё рушилось, как мы пришли к этому?

Тихий шёпот вырывает меня из мысленных страданий.

— Хорошо.

Я поднимаю голову.

— Просто… хорошо?

Она пожимает плечами.

— Если надо — продавай.

И всё? Я заслужил криков, истерики, хоть какой-нибудь реакции? Но буря миновала, не успев разойтись. Выжженное пепелище — вот результат нашей любви, вот к чему мы пришли.

— Эля…

— Я пойду проверю уроки у детей.

— Мы ещё недоговорили.

Она смотрит на меня спокойно.

— А о чём говорить? Я всё сказала, ты всё понял.

Но не успел я возразить, как она ушла. А я так ничего и не понял. В чём меня обвиняют?

Я не помню, как доезжаю до Марка. Стоило с утра приехать Кате и забрать Егора, а Андрею забрать детей в школы и сад, как руки сами нашли телефон и набрали заветный номер.

Серьёзно. Это какое-то помешательство.

Помню только, как выхожу из дома после разговора с Андреем, когда внутри всё так стянуто, будто у меня под рёбрами затянули проволоку. Помню, как на автомате надеваю пальто, не попадаю рукой в рукав с первого раза, злюсь на себя, на вешалку, на этот дом, на кухню.

Помню, как в машине долго не могу вставить ключ в зажигание, хотя руки у меня вроде бы не дрожат. А всё остальное — сплошная мутная полоса из светофоров, грязного снега по обочинам и ощущения, что если я сейчас не приеду туда, где меня поймут, я просто разревусь посреди дороги.

Тот факт, что я не попала в ДТП самое настоящее чудо.

На улице так промозгло и холодно, что стоило мне выйти из автомобиля, как ветер пробрал до костей. Только сейчас замечаю, что забыла шарф и перчатки, а полы пальто распахнуты.

У Марка в кабинете тепло.

Тепло не столько физически, сколько психологически, как бывает в местах, где никто не орёт, не хлопает дверьми, не спрашивает, где второй носок, почему не загружена посудомойка и кто сегодня забирает Алису.

Я сажусь в кресло и только тогда понимаю, что весь путь до него у меня болели зубы — так сильно я стискивала челюсти.

Марк смотрит на меня внимательно.

— Что-то случилось? Ваш визит сегодня очень необычен. Было слышно, что вы очень взволнованы.

— Он решил продать мою машину, — говорю я.

Глупо. Из всего, что можно было сказать, начинаю именно с этого.

Марк чуть хмурится.

— Без вашего согласия?

— Не в этом дело.

— А в чём?

— А я уже не знаю, в чём. В машине? Не в машине? В том, что у него фирма на грани банкротства? В том, что он мне это сказал так, будто сообщает, что нужно купить хлеб? Или в том, что я даже скандалить нормально не смогла?