— Андрей Викторович, как раз кстати. Не могли бы вы предоставить нам контакты лиц, с которыми в данный момент находятся ваши дети? Ваша супруга затрудняется это сделать.

Андрей на секунду замирает. Я вижу, как в его глазах мелькает паника, тот самый страх, который гложет и меня. Он не оправдывается, не пытается что-то выдумать. Вместо этого он молча подходит ко мне и берет мою дрожащую руку в свою. Его ладонь теплая, твердая, на момент успокаивает, но эта поддержка кажется такой хрупкой против каменных лиц комиссии.

— Контакты я предоставлю позже, — говорит он ровно. — Сейчас они не под рукой.

Звонарева смотрит на наши сплетенные пальцы, и на ее лице появляется что-то похожее на брезгливость.

— Как удобно, — произносит она сухо. — Что ж, мы составили достаточно полную картину. Нарушения налицо: условия, не отвечающие требованиям безопасности, антисанитария, оставление детей без надлежащего присмотра, — ее взгляд скользит по мне, — и, как вишенка на торте, состояние алкогольного опьянения законного представителя, явно не способного нести ответственность. Ознакомитесь с актом в установленные сроки.

Она кладет на стол несколько листов и, не прощаясь, выходит вместе со своей свитой. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина, которая воцаряется в прихожей, оглушает. Андрей все еще держит мою руку.

— Как ты? — тихо спрашивает он. — Как все это… прошло?

Его голос, полный искренней тревоги, становится последней каплей, которая переполняет чашу моего терпения. Вся ярость, весь ужас, вся унизительная беспомощность, которые я сдерживала все это время, вырываются наружу.

Я резко выдергиваю руку.

— Как прошло? — мой голос срывается на крик. — Ты серьезно спрашиваешь? Они сейчас составляют документы, чтобы забрать наших детей! Они считают меня алкашкой и ненормальной! А ты спрашиваешь, «как прошло»? Где ты был, Андрей? Где ты был все это время, пока твоя мать сводила меня с ума? Пока я одна тащила на себе все это?

Слезы душат меня, но я не могу остановиться.

— Ты приезжаешь, когда все уже кончено! Берешь за руку, как будто это что-то меняет! Это ничего не меняет! Они видели беспорядок, они видели меня… а тебя они не видели все эти месяцы, когда ты сбегал на работу, к своей дизайнерше, партнерам, куда угодно, только не домой!

Я задыхаюсь, опираясь о стену. Андрей стоит передо мной, бледный, с глазами, полными боли и злости. Но сейчас это ничего не значит — уже слишком поздно для слов, для объятий, для поддержки.

Слишком поздно, чтобы остановить ту машину, которую мы сами и запустили своим равнодушием друг к другу.

В один момент может так случиться, что в тебя больше не верят. Все, что ты делаешь, воспринимается либо как должное, либо как недостаточное. Это обижает. Бьет по самолюбию. Задевает меня как мужчину.

Для меня топливо в отношениях — это похвала. Восхищенные взгляды жены и детей. С Элиной всегда было объективно трудно их получить, а сейчас ситуация диаметрально противоположна. Что бы я ни делал — всё плохо. Это вымораживает во мне всякую любовь к дому и жене. Вот дерево такого с тобой не сделает. Но оно и не обнимет, не поцелует, не скажет, как сильно любит.

Сейчас и дома этого нет.

Мне хочется привести доводы, продавить свои аргументы. Но какой смысл? Моя женщина плачет. Она не внемлет моим словам. Бьется в истерике. Я ее такой уязвимой даже во время родов не видел.

Как она не понимает? Сейчас самое важное — выйти из этого дерьма. Вправить мозги Полинке, улучшить дела дома…

Разве я ничего не делаю? Я вот здесь, пришел, как смог. Разве я мог выгнать представителей крупного завода из Москвы? Она не понимает моих приоритетов. Эгоистично себя ведет.

Здравый голос шепчет: она ради детей, ради семьи старается. А разве я делаю не то же самое? Но если мы оба правы, значит, где-то мы также и ошибаемся вместе? Или правда у каждого своя?

— Тебе нужна помощь. Я могу тебе помочь?

— О, ты вспомнил, что ты муж и отец? — ее ядовитые слова прожигали дыры в моей броне из спокойствия и хладнокровия. — Хочешь помочь⁈ Избавь наш дом от своей матушки.

— Не придумывай то, чего нет. Она тоже хочет как лучше. Что мама делает не так? Какие у тебя претензии?

Элина только открыла рот, как щелкнул замок. В дверь вкатывает коляску с Егоркой моя мать.

Сын плачет. Мама пытается его успокоить, качая коляску так, будто это аттракцион. Аж самому за него страшно стало.

— Ради бога! Не нужно его так трясти! — Элина, моментально переключившись, выхватывает сына из коляски, прижимая к себе.

— А что такое? Почему он не успокаивается? Приучили к рукам! Избаловали! А я отдуваться должна. Нет, милые мои, у меня спина больная, я тяжести не могу поднимать.

— Так может, вам пойти домой, спину полечить? — жена бросила на меня многозначительный взгляд и прошла в спальню.

Понимаю — с матерью разбираться придется самому. Благо, молчать она не умеет.

— Знаешь, сынок, твоя Эля очень капризна. Я и кашу детям приготовила, и с Егором погуляла. А ей всё не так. Дети, вон, колбасу из холодильника таскают. Это ж не еда!

Ну вот, понеслось. Остается только слушать.

— И вообще, Андрюша, я тебе давно твержу: женщина должна сидеть дома. Детьми заниматься, бытом.

— Мама, видь уже края! Я тебя предупреждаю…

— Нет, сынок, это я тебя предупреждаю. Если так пойдет дальше, вы точно разведетесь, а страдать-то дети будут! — она яростно машет кулаком, но тут же оседает на стул, хватаясь за сердце. — Ох, дай водички… Все из-за вас нервничаю, нервничаю! А вы ничерта не цените!

И как ее после этого выгнать? Как что-то выговаривать?

Тем временем из спальни выходит Элина — судя по всему, легко уложила сына. Стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за этой картиной.

— Мама, а может, вам все-таки домой? Там и тонометр под рукой, и дети не доставляют хлопот, да и лекарства от сердца все на месте. — Слова Элины звучат язвительно, но чертовски правдиво. И, не скрою, мне бы тоже хотелось выдворить матушку, как бы сильно я ее ни любил. Так легче дышится.

— Вот еще! И бросить детей на вас, бестолковых? Дети же страдают, пока вы в крутых бизнесменов играетесь! А таблетки у меня всегда с собой, я без них никуда.

— Разумеется, всё своё ношу с собой. И самовар, и пряники, — недовольно бурчит Элина так, что слышу только я.

— Что?

— Ничего, — громче отвечает она. — Милый, могу я тебя, такого бесценного, украсть на минуточку?

Мы проходим в комнату Полины, и Элина притворяет дверь.

— Так, Серебров. С этим надо что-то решать! Твоя мать меня сегодня подставила по полной программе! Она налила мне какой-то бодяги, от которой я выглядела как алкоголичка и пахла соответствующе. На самом деле я просто ревела все утро, а она под предлогом успокоительного влила в меня какую-то настойку.

Да, запашок так себе. А я-то думал, от матери тянет.

— Она старается помочь. Просто нужно объяснить ей, как это делать правильно, чтобы помогало лично тебе. Мешает она тебе, а разгребать должен я?

— Да! Она твоя мать! Но мне не нужна ее помощь! Мне нужен ты! Отец моих детей.

— Что-то я сегодня не увидел радости и благодарности за то, что пришел пораньше тебя выручать. — Я начинал закипать.

— Погоди. Ты знал, что они придут⁈

Элина почти кричит. Руки у нее трясутся, ноздри подрагивают.

— Знал. Но время они сказали неправильное, пришли на два часа раньше. Я подзадержался. Поставщик…

— А сказать мне ты не мог? СМС написать сложно? Я уже сыта твоими встречами и поставщиками! Ты где угодно, только не дома.

— Я передал через Полину.

— Это невозможно… Ты меня не слышишь. — Хватаясь за голову и закрывая глаза, Элина сползает по стене на корточки.

Мы сидим так минут десять, наверное. Я жду, когда ее дыхание и мысли выровняются. Как и мое сердцебиение. С Элиной можно договариваться, и мы обязательно попробуем. Но вместо этого…