Конференц-зал и кабинет с их гладкими столами, папками и бесконечными разговорами о маркетинге, поставках и логистике были чужой территорией. А здесь, в цеху, пахло деревом, лаком и счастьем. Я выключаю телефон, спускаясь сюда на час-другой. Это моя медитация, дающая огромный ресурс.

Я зашел в свою небольшую раздевалку, сбросил сорочку, прилипшую к спине, и дорогие брюки. Надел старые, пропитанные запахом древесной пыли джинсы и простую хлопковую футболку. Дыхание сразу стало глубже. Здесь мне не нужно было быть Андреем Серебровым, успешным владельцем бизнеса. Здесь можно было быть просто Андреем.

Перед тем как надеть защитные очки, я на секунду задержался у зеркала. И снова увидел седину в бороде. Не одну-две волоска для солидности, а настоящую проседь, резко контрастирующую с темными волосами. Когда она успела проступить так явно? Я провел рукой по щеке, ощущая шершавую кожу. Время, черт возьми.

Отвернувшись от зеркала, я подошел к стеллажу, где хранились заготовки. Пальцы сами нашли нужную доску — массив ореха. Отличный сорт. Идеальный аромат.

И память, яркая и безжалостная, как вспышка, накрыла меня.

Мы стоим на складе у моего первого поставщика. Мне двадцать пять, Элине — двадцать три. У нас нет ни денег, ни клиентов, только безумная идея и куча долгов. Она в простых джинсах и кедах, волосы собраны в небрежный хвост, но глаза горят так, что затмевают все вокруг.

— Андрей, смотри! — она тянет меня за руку к стопке досок. — Это же оно!

— Что? — не понимаю я.

— Наше дерево! — она смеется, и этот звук звенит в ушах. — Орех. Он теплый. Дорогой. И с характером. Как мы.

Она прижимается щекой к шершавой поверхности, закрывает глаза. — Он пахнет… будущим.

Мы тогда купили один единственный массив. На первую выставочную кухню. Мы сами шлифовали его ночами, споря о каждом изгибе, засиживались до рассвета. Мы пахли лаком и кофе, и засыпали прямо здесь, в цеху, на стружках, в обнимку…

Где та девушка? Куда подевался тот парень, готовый ради ее улыбки свернуть горы?

Сейчас наша спальня по утрам — это поле молчаливой войны. Ее взгляд, то пустой и уставший, то требовательный и жесткий, скользит по мне, не задерживаясь. А я просто ухожу. Как сегодня. Оставил ее одну с четырьмя детьми, с нытьем, с кашей, с его бессонными ночами. Словно бегу с поля боя, прикрываясь «очень важной встречей». Бегу от упреков, скандалов и не понимая, что я с этим всем могу сделать.

Я резко развернулся к верстаку, включил шлифовальную машину. Навязчивый вой заполнил цех, заглушив голоса в голове. Я водил диском по дереву, снимая тонкую стружку, чувствуя, как под пальцами рождается идеальная, бархатистая гладь.

Здесь все было просто. Была задача. Было решение. Шероховатость — шлифовка. Трещина — шпатлевка. Никаких сложных эмоций, никаких обид, которые нельзя выразить словами. Дерево не спросит: «Ты меня еще любишь?». Оно не отвернется к стене, уставшее и безучастное.

Я работал с яростью, сжигая стыд и растерянность. Здесь, среди опилок и лаков, я все еще был королем. Но какая это была жалкая корона, если в собственном доме я чувствовал себя неудачником и чужаком.

Я остановился, выключил машину. В наступившей тишине звон стоял в ушах. Я провел ладонью по обработанной поверхности. Идеально. Абсолютно гладко.

Жаль, что жизнь не кусок ореха. Ее трещины простой шлифовкой не вылечишь.

Взъерошенная, нервная, взведенная как ядерная боеголовка, я готова была взорваться на тысячи мелких осколков. Влетая в актовый зал с сыном, на руках, я застала картину: ребятня в хороводе танцевала со своими мамами и папами. Кто-то снимал происходящее на смартфоны.

Алиса — в простом платье вместо нарядного, без бантиков, с глазами на мокром месте — озиралась по сторонам в поисках меня или отца. Не находила.

Я пробиралась ближе, чтобы быть заметнее. Сын тем временem громко агукал, привлекая всеобщее внимание.

Дочка, поймав мой взгляд, на секунду просияла, но тут же отвернулась, и ее лицо исказилось новой, еще более горькой обидой.

Неудивительно. Я бы тоже расстроилась. Обещали прийти оба родителя, а явился только один, да и то под занавес. Есть от чего чувствовать себя преданной. И теперь непонятно, как это исправить, как вернуть ее доверие.

После праздника я ждала ее в раздевалке. Когда она вышла — все с теми же слегка опухшими, красными глазами, — я по первому порыву ринулась к ней. Но Алиса отвернулась, молча прошла к своему шкафчику и начала одеваться.

— Солнышко, прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Я опоздала на твой утренник, — тихо сказала я. — Но ты же видишь, день сегодня выдался очень сумбурный. Все пошло наперекосяк. Я могу как-то исправить это?

Ребенок посмотрел на меня не по-детски сурово. Откуда у нее этот жесткий взгляд?

— Знаешь, мама, — нарочито деловым тоном, явно кого-то копируя, начала она, — я вообче-то не пливыкла питать ложных надежд отнасительно обещаний, католые мне дают.

От такого делового и серьезного детского спича я впала в ступор.

— Мы сейчас, — тем временем продолжала дочка, — пойдем в пиццелию. И ты купишь мне большую пиццу. Потом мы поедем за блатом и сестлой. И все вместе поедем домой. А вечелом, пелед сном, у нас с тобой будет сельезный лазгавол.

Тут до меня дошло. Этот взгляд, эта интонация, эти манеры… Моя младшая дочь копировала меня. Я словно смотрела в кривое зеркало. Она делала это неуклюже, коверкая слова, но это была я — та, какой она меня видела в подобные моменты. Это стало для меня горьким открытием: вот как я иногда выгляжу в ее глазах.

В кафе, уплетая пиццу за обе щеки, Алиса быстро оттаяла. Ее плохое настроение растворилось без следа, сменясь восторгом от запрещенной еды и желанием поделиться впечатлениями.

— А ты знаешь, там еще была такая класавица-плинцесса! — говорила она, размахивая куском пиццы.

— Какая принцесса?

— Плинцесса Осень! У нее такая колона из листьев! Обалдеть! А потом мы еще ходили с листочками, котолые плинесли…

Ах, вот для чего нужны были те самые кленовые листья.

— Мы ходили с листочками и клужились вокруг нее, и танцевали, а потом все плилепили их на одну большую доску. Этот танец у нас получился осенний, большой и класивый. Поедставляешь?

Я слушала ее радостный лепет, и на секунду поймала себя на ощущении хрупкой идиллии. И на легкой грусти — оттого, что мой муж не сидит сейчас рядом, не держит меня за руку и не слушает этот восторженный рассказ.

И словно в ответ на эту мысчь, в сумке зажужжал телефон. Достаю. На экране — его лицо на аватаре. Рука замерла. Стоит ли брать? Смогу ли говорить с ним спокойно после всего? Не сорвусь ли снова?

Словно читая мои мысли, моя маленькая принцесса наклонилась ко мне и заговорщицким тоном прошептала:

— Папа ведь не плишел? Давай на него вместе обидимся.

Я вздохнула, глядя в ее серьезные глаза.

— Знаешь, Алиса… а давай.

От запретной пиццы и веселья в кафе не осталось и следа. Ощущение вины не отпускало меня ни на секунду. Предстояло забрать старших из школ, и часы безжалостно напоминали, что я уже опаздываю.

— Мама, а можно мы купим тот толт? С клубничкой! — Алиса тыкала пальцем в витрину кондитерской, мимо которой мы бежали к машине.

— Нет, солнышко, нельзя. Мы спешим.

— Но ты же купила пиццу! — ее голос снова начал капризно ползти вверх.

— Потому что я опоздала на твой праздник! — рявкнула я, и тут же пожалела. Егор на руках вздрогнул, а в глазах Алисы снова блеснули слезы. Прекрасно. Просто прекрасно. Я не только плохая мать, но и монстр.

Дальше был ад пробок, нервный бег по мокрому асфальту от одной школы к другой и молчаливые, полные упрека взгляды Полины и Артема, которых я забрала одними из последних.

— Можно, я к Саше? — бросила Полина, едва усевшись в машину.