— Я просто хочу уточнить ситуацию. — Марк делает паузу, листая свои заметки. — Вы считаете, что ваш муж и свекровь сговорились наказать вас и для этого предложили вашей старшей дочери, пока она была в полицейском участке, позвонить в опеку?

— Всё так. — По моим щекам текут слёзы, я истощена. У меня нет сил быть в студии, сон стал отвратительным, почти исчез. Кусок в горло не лезет.

Уже четыре дня с момента разговора со свекровью. Я живу отдельно, снимаю посуточно квартиру и живу с детьми. Изредка звоню Катерине, чтобы она помогла и при этом не выдавала моего местонахождения Андрею. Он, конечно же, звонил. Много-много раз.

Я не беру трубку. Я не готова говорить и слышать тот бред, где всё переворачивается с ног на голову и я снова оказываюсь виноватой, истеричкой, которая сама себе всё напридумывала.

— Вы уверены, что ваш муж в курсе этого сценария, который вам поведала Клара Павловна? Или, может быть, он тоже заложник ситуации?

— Что вы хотите этим сказать, Марк?

— Я сейчас накидаю, как выглядит ситуация со стороны, и как её вижу я. Смотрите: Клара Павловна — взрослый человек, очевидно, старой закалки. Она «причиняет» добро так, как умеет это делать. В том, что она помогает, у неё нет никаких сомнений. Но её методы, мягко говоря, специфичны.

— Да не может быть человек настолько тупым, чтобы заявить в опеку на своих же внуков! Она что, по-вашему, не понимает, что дети могут оказаться в приюте благодаря такой «помощи»? Это абсурд… — Мои эмоциональные качели от бессильных слёз снова поднимаются к неконтролируемой ярости, и я опять останавливаю себя на крике. Выдыхаю.

— Если бы не мой опыт, я бы тоже так сказал. Но все мы раненые, каждый со своими неврозами. И самое важное — ей этот метод помог однажды выжить. Как вы думаете, ваша свекровь могла приврать?

— В каком смысле?

— Ну, сказать, что ваш муж её поддерживает, хотя тот на самом деле не поддерживает её вовсе. Или, что ещё примечательнее, не знает её плана. Представьте: она решила, что лучше знает, как вас «проучить», и действовала в одиночку. А Андрею потом преподнесла это как свершившийся факт. Или вообще убедила его, что это Полина сама додумалась. Вы допускаете такой вариант?

Я перевариваю эту мысль. Она горькая, болезненная, словно но-шпа, но, на удивление, где-то глубоко внутри немного отпускает спазм. И даже Марк видит перемену.

— Что вы чувствуете?

Закрываю глаза, прислушиваясь к себе.

— Облегчение… чуть-чуть. Но всё равно больно. — Прижимаю руку к грудной клетке. — И страшно. А вдруг вы ошибаетесь?

— Я не ошибаюсь в одном: вам сейчас нужно не гадать, а говорить. С ним. Лично. Без посредников. Вы имеете право знать правду, а не додумывать её в одиночестве. И ещё — вы имеете право на усталость, на злость, на слёзы. Но не на саморазрушение. Вы нужны своим детям. Не идеальная, не железная, а живая. Слышите?

Я киваю, вытирая слёзы. Внутри всё ещё пожар, но появился крошечный просвет.

— Спасибо, Марк. Я попробую.

Выхожу из его кабинета и еду домой. В нашу съёмную квартиру, которая пока не пахнет домом. Но там меня ждут дети. И это единственное, что держит меня на плаву.

Катя встречает меня в прихожей с виноватым лицом.

— Элина Георгиевна, они немного расшалились, но я всё убрала, ужин приготовила…

— Спасибо, Кать. Иди, я дальше сама.

Она уходит, а я захожу в комнату. Артем сражается с динозаврами на ковре, Алиса рисует за маленьким столиком, Егор ползает, исследуя мир. Полина, как обычно, в телефоне, лёжа на диване.

— Всем привет, — говорю я, и голос звучит устало, но мирно.

— Мама, привет! — Алиса бросается обниматься, перепачканная фломастерами. Артем машет рукой, увлечённый битвой. Егор подползает и хватает меня за ногу, довольно гуля. Только Полина не двигается.

Я грею ужин. Простой, быстрый. Дети едят, шумят, обсуждают свои дела. Я почти выдыхаю, когда Полина подходит ко мне и садится рядом.

— Мам.

— Да?

— Мне надо к друзьям. Ненадолго. И я хочу домой. В нашу настоящую квартиру. За вещами и вообще. Я не хочу здесь жить, понимаешь? Тут всё чужое.

Я молчу, продолжая резать овощи для салата.

— И ещё, — она мнётся, но продолжает, — почему ты такая упёртая? Папа звонит, ты не берёшь трубку. Он, может, не виноват ни в чём. А ты просто взяла и уехала. Мы тут как беженцы.

— Полина, это сложно. Я не могу сейчас…

— Ты никогда не можешь! — её голос срывается. — Вечно у тебя сложно, вечно проблемы, вечно мы чего-то ждём! А я хочу в свою комнату! К своим вещам! К нормальной жизни!

— Поля, пожалуйста, не сейчас…

— А когда⁈ Когда мы опять в полицию попадём? Или в детдом? Ты думаешь только о себе!

Она выбегает из кухни, хлопнув дверью. Я застываю с ножом в руке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Опять. Опять я плохая. Опять не справляюсь.

— Мам, а можно я положу фломастеры в этот ящик? — Алиса тычет пальцем в кухонный уголок, где хранятся кастрюли и крышки.

— Да, конечно, солнышко, — рассеянно отвечаю я, всё ещё думая о словах Полины.

Алиса подбегает к уголку, поднимает тяжёлую крышку-сиденье, чтобы засунуть фломастеры в пустую кастрюлю. В этот момент Егор, который только научился вставать у опоры, подползает к ней и тянется ручонкой к ярким фломастерам. Он хочет поиграть. Он не понимает опасности.

Я вижу это краем глаза. Вижу, как его маленькая рука проскальзывает под поднятую крышку. Как Алиса, ничего не замечая, отпускает её.

— НЕТ! — кричу я, бросаясь вперёд.

Но поздно.

Гулкий удар дсп. И следом — душераздирающий, нечеловеческий вопль Егора. Он заходится криком, выгибаясь, его личико мгновенно становится красным, рот распахнут в беззвучном сначала, а потом оглушительном плаче.

— Аааа! — Алиса отскакивает, глядя на свои руки, на брата, и тоже начинает реветь. — Я нечаянно! Я не хотела! Мамочка, я нечаянно!

Я подхватываю Егора на руки. Его ручка безвольно висит, на запястье — багровый, стремительно опухающий след. Он орёт так, что у меня закладывает уши. У самой внутри всё обрывается. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

— Тише, тише, мой хороший, мама здесь, — бормочу я, но голос не слушается, срывается на визг. — Полина! Артем! Быстро сюда!

Они прибегают. Полина бледнеет, увидев брата. Артем замирает с открытым ртом.

— Быстро ищи платный травмопункт! — ору я Полине, прижимая к себе орущего Егора и пытаясь рассмотреть, насколько серьёзна травма. Рука опухает на глазах, малюсенькое запястье кажется неестественным. — Артем, тащи полотенце и лед! Бегом!

Полина хватает телефон, трясущимися пальцами водит по экрану. Я качаю Егора, а слёзы уже текут по моим щекам, смешиваясь с его слезами. Рядом заходится в истерике Алиса, её громкий плач вторит брату.

— Всё хорошо, всё хорошо, — повторяю я как заведённая, но это ложь. Ничего не хорошо. Я чуть не убила своего ребёнка. Отвлеклась на ссору. На свои проблемы.

И именно в этот момент в дверь раздается громкий стук.

Андрей стоял на пороге съёмной квартиры, не решаясь переступить порог. Взгляд метался от моего взъерошенного вида, к Егору и к его опухшей сильно руке. А я уже готова получать разнос, ведь внутри я уже обозвала себя всеми матерными словами, которые только могут прийти в голову в экстренной ситуации.

И злюсь я даже не на себя или на Андрея, мысль, что это он во всём виноват мелькала в сознании. «Это из-за него мы сюда переехали. Это он нас довёл! Если бы не его план с его вездесующей нос мамашей…» — Внутренние демоны распаляют меня, подначивают сорваться. Но…

— Документы с собой? Срочно едем в платный травмпункт. — Холодный рассудительный голос мужа отрезвляет. Не даёт пощёчину, не задаёт вопросов. Просто проходит мимо меня, быстро собирает детей. И вот мы уже мчимся по вечернему проспекту в ближайшую больницу…