Каждое утверждение било точно по болевым точкам. Да, я не кайфую от темы истинной женщины, хозяйки дома. Да, у меня амбиции и стремление к самореализации. Да, я не эталонная хозяйка и много не успеваю. Я всё это знаю. И совесть от этого моя нечиста, но жить иначе не могу. Такова природа. Такова я.

А все идеалы, что транслируются извне, мне чужды. Умом я понимаю, что невозможно быть во всём успешной. Невозможно все роли вести на пятёрку. Но я пытаюсь. Каждый долбанный день я пытаюсь соединить в себе всё.

Но слышать эти предъявы — это всё равно больно.

Руки трясутся, я чувствую, как удушающие слёзы подкатывают к горлу, создавая тугой комок. Обида душит.

Звонок в дверь, как спасательный круг, и я все силы бросаю, чтобы до него доплыть.

На пороге Катя. Я впускаю её.

— А она что здесь делает? Я тебе велела не появляться в этом доме!

— Клара Павловна! Стоп! Катя — мой человек. Дом тоже мой. Дети тоже мои. Хватит, прошу вас уйти.

Недовольно цокнув языком, свекровь прошла на кухню и начала греметь утварью.

Благо, дети почувствовали всю атмосферу и поспешно ретировались. Благо, Катя сейчас устойчивее меня и может развести детей…

Закрывая дверь за детьми, оставаясь с Егором на руках, я чувствовала, как по лицу бегут слёзы. Почему я, сильная женщина, успешная бизнес-леди, мать четверых детей, сейчас всё это слушаю? Почему меня это ранит?

Я молча вошла на кухню и усадила Егора.

— Плохо выглядишь, Эля. Немудрено, что твой муж на других засматривается.

Всё.

Меня прорвало, словно плотину. Злые слова, смешанные с обидой и яростью, которые роились в моей голове, вылились в рыдания. Младший сын также заплакал, мгновенно считав весь мой настрой.

— Эля, да ты что? Уж и слова сказать нельзя. Ну поправимо же… — Резко перепугавшаяся и переменившаяся свекровь начала меня как-то неловко успокаивать. — Да научу я тебя готовить, помогу с детьми, нормально всё будет.

Но я уже не разбирала. Истерика накрыла меня словно лавина. Ни вздохнуть, ни остановиться. Никаких шансов на вменяемый ответ.

Клара Павловна торопливо, держа в руках плачущего Егора, что-то пытается мне вручить. Стакан с янтарной жидкостью. Пахнет какими-то растениями и самогонкой.

— Пей, пей. Успокоительное на травах. Очень хорошее. Мне подруга с Алтая привезла. Давай, а потом поспишь. Я приберусь и с внуком погуляю часик, пока ты отсыпаешься. Всё нормально. Пей, Эля.

Махом опрокинув жидкость, закидываю следом стакан воды. Иначе бы вообще стошнило. Ощущение, что мне налили какой-то сивухи с ароматом сена. Но то ли действительно лекарство хорошее, то ли вода подействовала, но я смогла начать успокаиваться, и мои рыдания взахлёб прекратились так же внезапно, как и начались.

— А теперь иди, полежи.

И я, как зомби, плетусь в кровать. Спорить нет сил. Лишь умом понимаю, что мы поговорим. Всё решим. Свекровь просто так заботится. Мы расставим границы.

С этими мыслями, стоило голове коснуться подушки, меня вырубает.

А просыпаюсь я от настойчивого звонка в домофон дома. Голова — чугун. Кого принесло? Сколько я проспала? Почему от меня так воняет?

Открыв двери на автомате, стою, пребывая в шоке. Передо мной представительница опеки с ещё двумя людьми.

— Элина Георгиевна, добрый день, — Звонарева Эльвира Марковна, специалист из органов опеки, с которой мы уже встречались, осмотрела меня с брезгливостью во взгляде, сморщив нос. Вторая женщина что-то сразу начала записывать. — Мы предупреждали вашего мужа о визите с целью проверки условий жизни детей.

Я не была к этому готова. Слова застревали в горле, образуя безмолвный комок отчаяния.

Как все не вовремя! От меня разило, как от пропитой алкашки, хотя я лишь приняла лекарство. Мне осталось молча кивать, наблюдая, как в протоколе складывается искаженная картина нашей жизни — непостижимо тяжело.

Мне страшно. Я прекрасно понимаю, как выглядит дом — и как выгляжу я. Даже если бы закричала: «Подождите! Это не то, чем кажется!» — вряд ли бы меня услышали. Их задача — зафиксировать «объективную» картину, а не вникать в обстоятельства.

Что видит комиссия? Женщину с опухшим сонным лицом и запахом алкоголя, беспорядок, грязь на кухне. Им, кажется, этого мало. Шквал вопросов сыплется на меня, как на допросе. Формальных, не оставляющих возможности объясниться.

— Пройдемся по безопасности, — голос Звонаревой режет слух. — Розетки без заглушек.

— Но дети знают, что нельзя туда лезть!

— Грудничок тоже «знает»? — ее взгляд буравит меня.

— Я за ним слежу! Он всегда под присмотром!

— Да? И где он сейчас?

— С бабушкой…

— А вы здесь…? — она многозначительно оглядывает меня.

— Отсыпалась после бессонной ночи.

Цокнув языком, Звонарева проходит на кухню.

— Отметьте: острые углы стола не защищены, травмоопасно. А это что?

Она указывает на переполненную раковину, проводит пальцем по столешнице. Предательская муха, только что влетевшая в окно, усаживается прямо в оставленную на столе тарелку с кашей.

— Антисанитария, — констатирует инспектор. — До паразитов недалеко.

Они ходят по кухне в уличной обуви и говорят мне об антисанитарии?

— Чем это пахнет? — внезапно спрашивает Звонарева.

Я пытаюсь принюхаться, но чувствую лишь запах пригоревшей каши.

— Свекровь варила завтрак.

— Да? И где же она?

— Свекровь или каша? Если каша — съели, — бессовестно вру я, понимая, как это звучит.

— Запишите: в холодильнике минимум продуктов, зато обнаружена бутылка с непонятной жидкостью, похожей на алкоголь.

— Это не алкоголь! — пытаюсь возразить я. — Это успокоительное на травах! Подарок свекрови…

— Ну да, конечно, «успокоительное», — скептически хмыкает она. — Не стыдно среди бела дня «успокаиваться»?

Черт. Как донести до них, что я не алкоголичка?

— Я вообще-то не пью! У нас грудное вскармливание!

После этих слов комиссия синхронно поднимает брови. Кажется, я только усугубила положение.

— У вас очень жарко, — замечает вторая женщина, семенящая за начальницей. — Вентиляция не работает? Строились с нарушениями?

— Попробуйте снять пальто, — срывается у меня.

— А вот хамить не надо!

Они проходят мимо с брезгливыми лицами. Меня корежит от бессилия, но скандалить нельзя — запишут как «невменяемую». Терплю из последних сил.

— Ванная комната… приемлемо, — диктует Звонарева, и я уже почти готова выдохнуть, когда она резко поворачивается ко мне. — А где в данный момент находятся ваши несовершеннолетние дети?

Вопрос застает врасплох, хоть и ответ мне известен.

— Старшие… в школе и саду. Поехали с няней. Младший… с бабушкой на прогулке.

— С няней? — бровь Элеоноры Марковны поползла вверх. — То есть, в момент нашего визита ни один из ваших четверых детей не находится под вашим непосредственным присмотром? И с кем именно из них мы можем пообщаться? Назовите контакты няни и бабушки.

Я замираю. Контакты Кати у меня в телефоне, но звонок ей сейчас — это подписание себе приговора. Она явно не в том состоянии, чтобы внятно общаться с опекой после утреннего скандала. А Клара Павловна… Бог знает, что она наговорит.

— Я… не помню наизусть, — неуверенно говорю я. — В телефоне…

— Не помните контактов людей, с которыми оставили своих детей? — Звонарева обменивается красноречивыми взглядами с коллегами. — Это… интересно. Отметьте, — она обращается к своей помощнице, — отсутствие прямого контакта с детьми в учебное время, невозможность предоставить координаты ответственных лиц.

В этот момент раздается щелчок открывающейся двери. На пороге — Андрей. Его взгляд мгновенно сканирует ситуацию: комиссия, мой помятый вид, гнетущая атмосфера.

— Элеонора Марковна, — кивает он, стараясь сохранить деловой тон, но я вижу, как напряглись его плечи.