— Ситуация у вас сложная.

Я киваю.

— Мы понимаем.

Она смотрит на меня внимательно.

— Правда, понимаете?

Я ничего не отвечаю.

Эльвира Марковна кладёт перед нами несколько листов.

— Первое обращение: кража и вызывающее поведение. Второе происшествие: дети разгуливают в позднее время по торговому центру без сопровождения. Жалоба из школы на регулярные драки и неуспеваемость. Мне продолжать? Перечислять можно долго…

Она говорит спокойно, без эмоций, но от этого только хуже.

— Это была глупость. Они просто пошли подождать в соседний торговый центр, хотели отвлечься от больничных стен, пока мы были с младшим сыном в травмопункте.

Инспектор качает головой.

— Их нашли сотрудники полиции! Одних после 22:00! Это очень строгий проступок, и вопросы здесь только к вам.

В кабинете становится тихо.

Я пытаюсь держать голос ровным.

— Мы разберёмся с этим.

Звонарёва смотрит на меня несколько секунд.

— Вам нужно не разбираться. Ситуация выходит из-под контроля, и если ранее и можно было отделаться парой проверок, то сейчас уже мы вынуждены принять более серьёзные меры. — Она закрывает папку. — Ваше дело находится на контроле у комиссии.

Элина поднимает голову.

— Что это значит?

Инспектор отвечает сразу.

— Это значит, что при обнаружении дополнительных происшествий материалы будут переданы в суд.

Я сначала даже не понимаю.

— В суд?

— Да.

Элина спрашивает тихо:

— И что тогда?

Инспектор смотрит на неё прямо.

— Тогда суд будет решать вопрос об ограничении или лишении вас родительских прав.

То, что нам озвучивают тяжело осознать.

Я чувствую, как в груди что-то холодеет и в то же время всё клокочет от гнева.

— Подождите, — говорю я. — Наши дети живут в нормальной семье, в нормальных условиях. Это какой-то бред, мы же не наркоманы или алкоголики!

— Тем не менее — отвечает она спокойно, разводя руки. — Но сейчас мы видим системную проблему. Решать её вам. Или продолжать пребывать в своих иллюзиях о том, что всё в порядке.

Я смотрю на папку на её столе.

Элина говорит:

— Мы всё исправим, только скажите нам, как можно улучшить ситуацию. Я на всё готова!

Инспектор вздыхает.

— Какая интересная формулировка… — Стреляет в меня взглядом. — Я очень рассчитываю на то, что вы оба проявите сознательность. Поверьте, мне не доставляет удовольствие изымать детей из семей. — Она снова открывает папку и делает запись. — Мы снова осмотрим ваш дом, на предмет устранения замечаний. Получим характеристику от вашего семейного психолога. Также запросим справки из школы и сада. Будет всё хорошо — обойдёмся предупреждением. Будет серьёзный инцидент — передаём дело в суд.

Я спрашиваю:

— Что считается серьёзным?

Она отвечает коротко:

— Всё.

Мне вдруг хочется засмеяться от абсурдности. Но я не смеюсь, не до шуток, просто киваю.

— Понятно.

Она закрывает папку.

— Тогда работайте над ситуацией.

Разговор закончен.

Когда мы выходим на улицу, холодный осенний воздух бьёт в лицо.

Люди идут мимо, разговаривают, кто-то смеётся. У них обычный день.

Я стою на ступеньках и смотрю на дорогу.

Элина рядом молчит. Потом тихо говорит, прикоснувшись к рукаву куртки:

— Андрей…

Я поворачиваюсь. Жена смотрит на меня так, будто боится услышать ответ.

— Они правда могут забрать детей?

Я несколько секунд ничего не говорю. Думаю. Мне бы хотелось обнадёжить любимую женщину: сказать — нет, убедить, что это всё формальности. Но Звонарёва права — этим я только подпитаю наши иллюзии.

Но я не могу. Мы должны посмотреть правде в лицо.

— Не знаю, — говорю я.

Она закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, а в уголках глаз копится слеза.

— Но мы узнаем. Найдём адвокатов и со всем справимся. Послушай, Элина, — Беру её лицо в руки. — я никому не позволю забрать наших детей.

К вечеру того же дня дом снова наполняется звуками, но это уже не та обычная домашняя возня, от которой устаёшь и раздражаешься. Тишина почти зловещая, этакое затишье перед бурей. Катерина привозит детей из школы и садика, помогает Алисе снять куртку, шапку, по привычке спрашивает, не нужно ли ещё что-то сделать, но по лицу Элины, наверное, понимает, что лучше исчезнуть быстро и незаметно.

— Я тогда пойду, — говорит она тихо. — Если что, на связи.

— Спасибо, Катя, — отвечает Элина.

Я стою в прихожей, принимаю у Артёма рюкзак, и он вдруг так испуганно на меня смотрит, будто я не отец ему, а директор школы, к которому вызвали после драки. Полина проходит мимо нас молча, скидывает ботинки так, что один улетает под банкетку, и сразу идёт к лестнице.

— Стоять, — громко рявкаю я, не в силах сдерживать эмоции.

Она оборачивается медленно, с таким лицом, от которого у меня в последнее время внутри всё сводит. Слишком взрослым для четырнадцати лет лицом, слишком колючим.

— Мы вечером поговорим, — добавляю уже спокойнее. — Все вместе.

— О чём ещё? — бросает она. — Мало сегодня поговорили?

— Полина, — тихо, но жёстко говорит Элина. — Не начинай.

— А я не начинаю. Это вы всё время начинаете.

Она уходит наверх, и по её походке видно — ждёт, чтобы её остановили. Но у меня нет сейчас ресурса на словесные перепалки через лестницу. Артём вжимает голову в плечи, Алиса смотрит то на меня, то на мать, и я понимаю, что этот разговор нельзя откладывать до ночи. Если отложим — расползётся, как всё у нас расползается. Сначала в мелочь, потом в катастрофу.

— Сначала ужин, — говорю я. — Потом сядем и поговорим.

Никто не спорит.

Это тоже нехороший знак.

За ужином почти неслышно звона ложек. Даже Егор, как назло, сидит в своём стуле тихо, только ковыряет кукурузу, жуя по одному кусочку, и временами недовольно мычит. Обычно Алиса рассказывает что-нибудь про садик, Артём гремит стаканом, Полина сидит в телефоне и получает замечания. Сегодня все едят как в гостях у чужих людей.

Элина ставит на стол чайник и поворачивается ко мне.

— Может пора? — спрашивает вполголоса.

— Да.

Я сам не знаю, почему от одного этого короткого слова во рту становится горько.

Когда дети заканчивают есть, я прошу:

— Давайте все немного соберёмся с мыслями, есть пара моментов, которые нам нужно обсудить. Это займёт пять — десять минут.

— На десять, — мрачно говорит Полина, вставая со стула.

— Хоть на пятнадцать, — отвечаю. — Сядь уже.

Я прокашливаюсь, хотя горло у меня не болит.

— Давайте без вранья и без истерик. Нам надо понять, что вообще произошло вчера. И зачем.

— Всё уже произошло, — тихо говорит Полина. — Поздно понимать.

— Непоздно, — резко отвечаю я. — Пока вы дома, а мы ваши родители, непоздно.

Она поворачивается ко мне.

— А надолго мы дома?

Элина дёргается, как от пощёчины.

— Поля, не надо.

— А что не надо? — Полина вдруг вспыхивает, заводится с полуоборота, как сухая трава от искры. — Что именно не надо? Не говорить правду? Не замечать, что вы друг с другом не разговариваете? Что мама всё время плачет или орёт, а папа вечно где-то не здесь? Что бабушка твердит про опеку, полиция нас уже знает в лицо, а вы всё делаете вид, что это просто тяжёлый период?

— Полина, — говорю я медленно. — Следи за тоном.

— А ты следи за семьёй, пап.

В комнате становится очень тихо. Даже Алиса перестаёт возиться с зайцем и смотрит на сестру круглыми глазами.

У Элины белеют пальцы на столе.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчет она.

— Нет, мам, это вы не понимаете. Вам кажется, что если проблему не озвучивать, то мы тоже ничего не видим. А мы видим. Всё.

Я хочу ответить, жёстко, сразу, осадить. Как отец. Как взрослый. Но в её голосе столько не подростковой наглости, а какой-то измученной правоты, что слова застревают.