— Почти. Артём с Алисой в нашей комнате. Сказали, боятся одни.

— Пусть будут.

Она кивает.

Пару секунд мы молчим. Забираю сына к себе на руки.

Потом Элина тихо говорит:

— Я не знала, что всё настолько плохо.

Я тоже смотрю в окно. Там отражаемся мы — бледные, уставшие, чужие и всё-таки пока ещё рядом.

— Я тоже, — отвечаю честно.

Я просыпаюсь раньше будильника.

Старость — она такая. Организм считает, что спать больше шести часов — это уже излишество.

За окном серое утро. На кухне тихо, только холодильник урчит, как старый кот. Я сажусь на край кровати, натягиваю халат и несколько секунд просто сижу, собираясь с мыслями.

Сегодня придёт Эльвира, и я очень надеюсь, что в хорошем настроении. У меня к ней разговор.

Встаю и иду на кухню.

Первым делом ставлю сковородку на плиту, слегка закусывая бутербродом. Картошку надо пожарить нормально — не эту их новомодную, с оливковым маслом и розмарином, а по-человечески. На подсолнечном, с луком. Чтобы хрустела.

Пока масло греется, я достаю из холодильника банку огурцов. Огурцы у меня хорошие. Мариновала сама ещё в августе. С чесноком, укропом и смородиновым листом.

— Ну что, Кларочка, — говорю я себе под нос, — будем задабривать.

Картошка шипит на сковороде, запах сразу становится домашний, да такой, что слюна идёт. Я даже на секунду успокаиваюсь. Будто всё как раньше: сын вот-вот придёт из школы, и мы пообедаем вместе, а не вот это всё.

Я открываю шкафчик и достаю бутылку.

Клюквенная настойка, ещё покойный Серебров делал. Последняя бутылочка осталась.

Настойка у меня крепкая, но мягко идёт, от неё легко захмелеть. Эльвира её уважает.

— Ну что, подруга, — бормочу я, ставя рюмки на стол, — будем разговаривать, да проблемы перетирать.

Звонок в дверь раздаётся ровно в десять.

Я вытираю руки о полотенце и иду открывать.

Звонарёва Эльвира стоит на пороге в сером пальто, с папкой под мышкой. Волосы, как всегда, аккуратно уложены в пучок. Только лицо какое-то уставшее.

С Эльвирой мы дружим с незапамятных времён, когда ещё работали на одном предприятии. Хоть она и моложе на десяток лет, мы сразу сошлись характерами.

— Проходи, — говорю я.

— Здравствуй, Клара.

Она снимает пальто, оглядывает коридор.

— Давно у тебя не была.

— Так, ты всё по чужим квартирам ходишь, — усмехаюсь я. — На подругу времени нет.

Горькая усмешка — недобрый знак.

Мы идём на кухню.

Эльвира сразу замечает стол.

— Ого. Да ты что, Клара! Небось всё утро у плиты торчала.

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я. — Картошка, огурчики… и вот.

Я показываю на бутылку.

Эльвира качает головой.

— Ты меня задобрить решила?

— А что, нельзя?

Она садится.

Я накладываю картошку на тарелки.

Некоторое время мы молчим. Она ест медленно, аккуратно, как всегда. Я, наоборот, ковыряю вилкой и всё думаю, как начать.

Подруга первая нарушает тишину.

— Вчера у меня твой сын с невесткой были.

Я киваю.

— Были.

— Тяжело им.

— Знаю.

Я наливаю настойку. Рюмки звякают о стол.

— За встречу, — говорю.

Мы чокаемся.

Настойка тёплая, клюква чуть кислит. Эльвира ставит рюмку на стол.

— Так зачем ты меня позвала, Клара? Не просто же покушать, да былые деньки вспомнить? Выкладывай.

Я вздыхаю.

— Поговорить хочу о детях сына.

— Мы вчера с ними обо всём говорили.

— Это не разговор был. Это официальщина.

Она смотрит на меня внимательно.

— Тогда говори.

Я долго молчу. Картошка остывает, а я всё никак не могу подобрать правильные слова.

— Я же не думала, что всё так повернётся.

Эльвира ничего не отвечает.

— Я хотела… — начинаю и сбиваюсь. — Я хотела их немножечко встряхнуть.

— Каким образом?

— Ну как… — я машу рукой. — Позвонить тебе. Чтобы вы пришли. Посмотрели. Поговорили.

Женщина тихо спрашивает:

— И?

— И всё. Чтобы они поняли, что нельзя так жить. Дом вверх дном, дети сами по себе, они оба на нервах… Я думала, ваша контора их просто припугнёт.

Она медленно отодвигает тарелку.

— Клара.

— Что?

— Ты правда думала, что опека работает как страшилка?

Я чувствую, как начинает подниматься раздражение.

— Ну а как ещё? Раньше же так и было. Пришли, поговорили, галочку поставили, и всё.

Эльвира смотрит на меня долго.

— Раньше было раньше.

— А теперь что?

Она вздыхает.

— Теперь всё фиксируется. Каждое обращение и каждое происшествие. Всё необходимо доводить до конца.

— Подожди… — говорю я медленно. — Ты хочешь сказать…

Она перебивает:

— Я хочу сказать, что процесс уже запущен и будет доведён до логического завершения.

Я пытаюсь усмехнуться.

— Да ладно тебе. Что там за процесс. Ну бардак у них, ну приберутся. Оценки поправят, не наркоманы же какие!

— Вполне себе рядовой процесс. — Она смотрит прямо на меня. — Будем заново собирать все характеристики, делать проверки. Если ситуация не изменится, материалы будут переданы в суд.

У меня на секунду немеют пальцы.

— В суд?

— Да.

— Эльвира, ты серьёзно сейчас?

Она спокойно, даже безразлично кивает.

Я вдруг вспоминаю вчерашний голос Андрея. Потерянный, подавленный, фактически растоптанный.

Пока я пребываю в прострации, подруга тихо говорит:

— Клара, ты понимаешь, что может быть дальше?

Я хрипло отвечаю:

— Нет.

Она произносит буднично:

— Суд может ограничить или лишить родительских прав.

Мне кажется, что я ослышалась.

— Ты что несёшь?

— Я объясняю процедуру.

— Да какая процедура! — я стучу ладонью по столу. — Это мои внуки!

Эльвира смотрит на меня устало.

— Именно поэтому я тебе это и говорю.

Я чувствую, как в груди начинает давить.

— Подожди… — говорю я. — Но это же можно остановить? Сказать, что это была ошибка. Проставить задним числом, что они исправились, и всё стало хорошо.

Эльвира задумчиво откусывает хрустящий маринованный огурчик и качает головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что дело уже зарегистрировано.

Я смотрю на бутылку настойки и вижу в ней своё искривлённое отражение.

— Эльвира, что же делать…

В ответ тишина.

— Я же не хотела… — слова застревают. — Я хотела как лучше. Я их очень люблю.

Она тихо отвечает:

— Так, обычно и бывает.

Я закрываю глаза. В голове только одна мысль.

Господи. Что я натворила.

Я не люблю такие места.

Кабинеты, где всё нарочно устроено так, чтобы человек расслабился, но не до конца. Бежевые стены. Две одинаковые лампы с мягким светом. Низкий столик с салфетками. Стулья не слишком удобные и не слишком неудобные — как будто рассчитанные ровно на то, чтобы ты сидел и не забывал: пришёл сюда не жить, а работать — выворачивать душу.

На стене — абстракция в серо-голубых тонах. На подоконнике — толстый фикус в белом горшке. И кружка с карандашами. Зачем семейному психологу карандаши, я не знаю. Может, чтобы люди, которым нечего сказать, крутили их в руках и не смотрели друг другу в глаза.

Я как раз сегодня такая.

Сижу на краю кресла, сцепив пальцы, и чувствую, как влажнеют ладони. Андрей рядом, в другом кресле. Прямой, собранный, как на совещании. Даже здесь умудряется сидеть с таким лицом, будто сейчас ему предложат подписать договор на поставку фурнитуры.

Смешно. Мы и правда пришли сюда как на деловую встречу.

Семейный психолог, назначенный опекой — женщина лет сорока пяти, спокойная, аккуратно одетая, без улыбки и без показной мягкости. Это мне в ней нравится. Она не пытается получить, завоевать расположение. Просто смотрит то на меня, то на Андрея и даёт нам прочувствовать атмосферу, пожить в ней чуть дольше, чем мне комфортно.