— Итак, — наконец говорит она. — Вы откладывали эту встречу давно. Почему всё-таки пришли сейчас?

Я открываю рот, но Андрей опережает.

— Потому что обстоятельства изменились.

У него даже здесь формулировки как из деловых переговоров.

Психолог чуть наклоняет голову.

— Какие именно?

— Нам дали последнее предупреждение органы опеки, — отвечает он. — Ситуация стала критической.

— А до этого не была критической?

Я боковым зрением вижу, как у Андрея напрягается челюсть.

— Была, — говорю я. — И мы честно хотели прийти. Но определённые дела не отпускали.

— Приоритеты изменились?

Это вопрос без нажима, но у меня почему-то сразу начинает першить в горле, а воздуха будто не хватает.

— Да, — отвечаю я. — Видимо, да.

Психолог кивает.

— Хорошо. Тогда я задам вам очень простой вопрос. Когда вы в последний раз были не просто рядом, а вместе, как муж и жена?

Я почти смеюсь. Я ожидала разбора наших отношений, что мы будем обсуждать наши проблемы…

Вместе. Что это вообще такое? Я уже и забыла. И, как назло, на ум ничего не идёт. Что значит вместе? Не в одной машине. Не на одной кухне. Не в одной спальне спина к спине. А вместе. Оказывается, действительно давно…

Андрей говорит первым:

— Это странный вопрос.

— Почему?

— Потому что мы и так вместе. У нас общий дом, дети, быт, обязательства.

Психолог смотрит на него спокойно.

— Это всё я знаю. Но это не ответ на мой вопрос.

Он замолкает.

Я опускаю взгляд на свои руки. На безымянном пальце тонкое кольцо. Раньше я его почти не чувствовала. Теперь иногда хочется снять. Просто потому, что оно будто напоминает о каком-то браке, который был у других людей с другой семьёй, проблемами и взаимоотношениями.

— Я не помню, — поворачиваюсь к мужу. — совсем не помню время, когда мы были вместе. Словно это было не с нами.

Напряжённая тишина, а психолог не торопится меня спасать.

— А вы? — спрашивает она у Андрея.

Он отводит взгляд в сторону окна.

— Не знаю. И вообще, я удивлён, что ты так легко обесцениваешь нашу совместную жизнь.

— Совсем никаких идей? — Женщина буравит мужа взглядом.

— Ну почему. Знаю. Просто не понимаю, как это сейчас поможет.

Меня эта фраза почему-то мгновенно выводит из себя.

— Конечно, — говорю я. — У тебя всё, что не даёт немедленного результата, сразу бесполезно.

Андрей поворачивается ко мне.

— Эля, давай без этого.

— Без чего? Без правды?

— Без театра.

Я чувствую, как во мне что-то закипает. Вот он, наш старый добрый способ разговаривать: едва только касается живого — сразу атака, защита, атака. Язвительные фразы и сарказм — наше всё.

— Театр — это у тебя, Андрей. Когда нужно изображать хорошего мужа на людях, заботливого отца, серьёзного человека, который «всё держит под контролем».

— Я и держу.

— Правда? — я поворачиваюсь к психологу. — Простите, можно я отвечу на ваш вопрос честно? В последний раз я чувствовала, что мы вместе, наверное, несколько лет назад. До того, как всё вокруг стало важнее семьи. Работа, фабрика, сделки, поставщики, мама его драгоценная, только не я. Не дети. Не мы. Мы в приоритет никогда не попадаем. На встречи со мной можно опоздать, часа на два, а то и на три. На домашние дела можно забить, ведь ему не нужно, но нужно мне. А раз нужно мне — значит, и решай сама. Деньги же есть!

Андрей медленно выдыхает через нос.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— То есть это я один виноват?

— Я этого не говорила.

— Зато ты это очень любишь подразумевать.

Психолог вмешивается впервые с того момента, как начался этот обмен ударами.

— Давайте попробуем не обвинять, а говорить о собственных ощущениях.

— Я и говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Андрея. — Я ощущаю себя одинокой очень давно.

Он усмехается — коротко, неверяще.

— Одинокой?

— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.

— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?

— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.

— Потому что дома невозможно находиться!

Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.

Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.

Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.

— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.

— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!

— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.

У меня обжигает щёки.

— Потому что ты не рядом!

— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!

Я смотрю на него и не узнаю́.

Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.

— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.

— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!

— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?

Он резко встаёт.

Так резко, что я вздрагиваю.

Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.

Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.

— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.

— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.

Он коротко, зло усмехается.

— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.

— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.

— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.

Он хватает с подлокотника куртку.

Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.

— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.

Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.

В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.

Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.