— Это не значит, что вы обязаны разводиться, — говорит он мягко. — Это значит, что ваша психика начинает искать способ выжить.

От этих слов на глаза тут же наворачиваются слёзы.

— Я не хочу быть женщиной, которая разрушила семью. Но и выживать всё время…

— А вы уверены, что это будете именно вы? — спрашивает он негромко. — Семью разрушает не тот, кто однажды говорит «хватит». Семью разрушает длительное отсутствие близости, диалога, безопасности, уважения. И, судя по тому, что вы рассказываете, этот процесс идёт давно.

Я вытираю слёзы ладонью. Нехорошо, по-детски, но просить салфетки иррационально не хочется.

— Вы всё так формулируете, что мне сразу становится легче. И от этого мне потом страшно.

— Почему?

— Потому что как будто вы даёте мне разрешение.

Он отвечает не сразу.

— Я не даю вам разрешение. Я напоминаю, что вы уже взрослый человек и имеете право выбирать.

И опять это звучит так правильно, так гладко, что где-то на краю сознания что-то всё же царапается. Та женщина вчера говорила не про выбор лёгкого пути, а про строительство, если ещё есть что строить. Про то, что пока больно — непоздно. У Марка всё иначе. У него боль — уже почти доказательство того, что надо уходить.

Но мне сейчас так хочется, чтобы кто-то, наконец, встал на мою сторону без оговорок, что я цепляюсь именно за это.

— А если я уйду и потом пойму, что ошиблась?

— Тогда это будет ваша ошибка, с которой вы будете жить. Возможно исправлять. А не годы медленного самоуничтожения из страха сделать неверный шаг.

Я закрываю лицо ладонями и несколько секунд так сижу.

За окном орёт сигнализация машины, где-то в коридоре открывается дверь, слышны шаги. Мир продолжает своё движение, как ни в чём не бывало, а у меня внутри уже почти оформляется мысль, которую ещё вчера я бы оттолкнула с ужасом.

Я могу развестись.

Не должна. Не обязана. Не хочу. Но могу.

Страшно.

Когда я выхожу от Марка, небо уже совсем тёмное. Ветер гоняет по парковке мокрые листья. Я сажусь в машину и долго не завожу двигатель.

Руки лежат на руле. Холодные.

В голове крутится одно и то же, словно заевшая пластинка. «Вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины». «Семью разрушает не тот, кто говорит 'хватит». «Развод может быть не катастрофой, а выходом».

Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле. Усталое лицо. Тени под глазами. Губы сжаты слишком жёстко.

Интересно, какой я стану, если перестану всё это терпеть? Легче ли будет дышать? Смогу ли я, наконец, спать? Исчезнет ли этот постоянный ком в груди, если однажды мы с Андреем просто перестанем мучить друг друга?

А дети?

Полина, наверное, только усмехнётся и скажет, что давно было пора. Артём будет винить себя. Алиса будет плакать и спрашивать, у кого останется её зайка, если она поедет с мамой, а потом к папе. Егор пока ничего не поймёт, но однажды тоже узнает, что его родители не смогли.

Я резко завожу машину.

На светофоре зачем-то тянусь к телефону. Палец зависает над именем Андрея. Я представляю, как он сейчас где-нибудь у себя, в кабинете или в цеху, уставший, злой, с этой своей вечной складкой между бровей. И меня вдруг пронзает странная мысль: а что если он тоже уже всё внутри решил, просто молчит?

Что если мы оба держимся не за брак, а за привычку быть рядом?

Мысль тошнотворная. Но я еду домой.

Потому что дома дети. Уроки. Ужин. Жизнь, которая пока ещё существует и никуда не пропала. И всё же, пока я стою на очередном светофоре и смотрю, как красный свет дрожит в лужах, я впервые позволяю себе додумать до конца.

Если так будет продолжаться, я уйду. Не сегодня. Может, даже не завтра. Но уйду.

Утро начинается не с кофе, а с плохих, я бы даже сказал, крайне отвратительных новостей. Я понимаю это ещё до того, как вхожу в кабинет.

В офисе слишком тихо. Ассистентка смотрит на меня так, будто не знает, здороваться или сразу говорить всё начистоту.

— Доброе утро? — говорю я, вопрошающей интонацией подталкивая к разговору.

— Доброе… — она заминается. — Андрей Геннадьевич, вам уже звонили из «Форест мебель».

Я снимаю пальто.

— И?

— Они приостановили заказ.

Ну конечно. Я киваю, будто это мелочь. Если руководитель выдаёт панику, то как сохранять самообладание подчинённым? Поэтому держим лицо, несмотря на все кирпичи, которые в нас летят.

— Понятно.

Но внутри мозга запускается аналитический механизм. «Форест мебель» — один из самых крупных постоянных заказчиков за последние два года. Если и они отваливаются — это уже не просто слухи. Запускается эффект от слитой Викторией информацией. Вроде и готовился к этому морально, но сейчас понимаю, к такому подготовиться сложно — смотреть, как то, что ты долго строил, медленно увядает.

Закрываю дверь кабинета и на секунду останавливаюсь посреди комнаты.

На столе как раз лежит папка с эскизами проекта, который мы готовили, доводили до ума. Именно он сейчас красуется на конкурсном сайте под логотипом конкурентов, благодаря чем мы выглядим весьма и весьма бледно. Те же решения, планировка, даже цвета не удосужилась поменять.

Я медленно провожу рукой по столу.

— Красивая работа, — говорю сам себе.

Телефон вибрирует.

Юрист.

— Слушаю.

— Андрей Геннадьевич, мы уже в переговорке. Ждём вас.

— Сейчас подойду.

В переговорной сидят двое.

Юрист — Глеб, худой, аккуратный, вечно с папкой документов и потеющими ладонями.

И Игорь — финансовый управляющий. Он у нас недавно, но уже успел узнать все слабые места компании. Ценный кадр.

Но сейчас, познав предательство в бизнесе, начинаешь видеть подвох в каждом, кто находится рядом с тобой, так и до охоты на ведьм недалеко…

На столе разложены бумаги.

Это плохой знак. Хорошие новости никогда не требуют столько документов.

— Давайте сразу к делу, господа.

Глеб кивает.

— Мы подготовили претензию по делу о промышленном шпионаже.

— Хорошо.

— Но есть нюанс.

Изучающе наблюдаю, как он слегка дрожащими руками от волнения протирает очки. Значит, это он гонец, несущий дурные вести.

— Какой?

Он перелистывает папку.

— Доказательная база пока слабая.

— У нас есть видео.

— Есть. Но я проконсультировался с прокурором. Видео, где вы связывали Викторию, а потом, кхм, допрашивали, если можно так выразиться, нельзя брать в качестве доказательства. Её показания даны под давлением, суд их не будет принимать во внимание.

Я чувствую, как меня начинает раздражать этот спокойный юридический тон.

— Сучка всё сказала на камеру, внутреннее расследование с айти специалистом подтвердило, что ещё вам нужно?

— Это доказывает доступ к информации. Но не факт передачи.

— Она работает у конкурентов.

— Работала. Сейчас официально — нет.

Я тихо выдыхаю, но внутри бушует буря.

Игорь вмешивается:

— Даже если мы выиграем суд, это минимум четыре-шесть месяцев.

— Минимум?

— Скорее больше.

Я смотрю на него.

— И?

Он поворачивает ко мне планшет. Я прекрасно понимаю, что передо мной отчёт по движению денежных средств, а вот следующая вкладка — отчёт PnL*. За последний квартал наблюдается медленная, но неумолимая динамика спада доходности.

*PnL — отчёт о прибылях и убытках за определённый промежуток времени

Ячейки таблицы словно кровью заливали, так там много красного.

— Смотрите, — говорит он спокойно. — За последние две недели мы потеряли четыре крупных заказа.

— Из-за слухов про то, что мы занимаемся плагиатом?

— Да.

Глеб добавляет:

— Конкуренты активно распространяют информацию, что проект изначально принадлежал им.

— Прекрасно.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Продолжайте.