Помимо двух пар глаз — дежурного и матери, — на нас уставилась еще одна пара. Они принадлежали женщине в сером, видавшем виды строгом костюме. Взгляд из-под толстых линз очков не сулил ничего хорошего.

— Добрый день. Мы по вопросу Полины Серебровой. Я отец. Это мать, — указал я жестом на Элину.

— Добрый, добрый. Присаживайтесь.

Элина села к Поле и хотела было обнять ее, но та взбрыкнула, отчего Элина рвано вздохнула, готовая сорваться на рыдание.

Я присел на рядом стоящий стул. Пожал руку.

— Итак, ваша дочь, Полина Андреевна Сереброва, была поймана с поличным на краже в торговом центре. Оказала сопротивление охране. Отказалась подписывать составленный акт. Оклеветала сотрудников магазина, назвав, цитирую: «ебнутой монашкой». Наврала правоохранительным органам при попытке установить личность. У нас есть записи с камер видеонаблюдения, показания свидетелей и акт от представителей магазина. Также при девушке не было обнаружено документа, удостоверяющего личность. Что ж так плохо дочь воспитываете?

Ощущение, что даже лысина у меня запотела. Бросив рассерженный взгляд на Полину, которой, походу, вообще было пофиг на происходящее, я усиленно думал, как нам из этого выкручиваться.

— Будем воспитывать строже, — сказал я, повысив голос, чтобы Полина хорошенько услышала и поняла, во что вляпалась. — Какое наказание по закону нам грозит, товарищ майор?

— Ну, — лениво начал майор. — Девушке уже есть четырнадцать лет, но кража по факту не состоялась, при этом кража мелкая, до тысячи рублей.

Рука-лицо. Ну что ей могло понадобиться? Чего у нее нет такого, что захотелось украсть?

— А можно узнать, что она украла?

Лицо полицейского приобрело более живой вид, на лице появилась едкая улыбочка.

— Презервативы и Киндер.

Всё! Я в осадке!

— Ну, дочь! — Элина чуть не плачет! Щеки горят от стыда, могу ее понять.

— Ой, господи! Горе-родители! Совсем ребенка запустили, как сорняк. Она и растет, как придется! Небось еще и это… Ой, плохо, корвалол нужен! Я же говорила, что все эти ваши бизнесы — не дело? Женщина должна дома быть! С детьми! — Мать громко высказывала все в сторону Элины.

— Мама, перестань! И без тебя тошно… Так, так. Давайте все выдохнем. Мама, будешь стенать — выйдешь отсюда, — рычу я, пытаясь прекратить ее вздохи. — Так что с наказанием?

— Ну что, что. Ставим на учет. С представителем по делам несовершеннолетних уже пообщались. Дальше суд решать будет, если администрация ТЦ напишет заявление о краже. Будем пристально наблюдать, на случай, если ваш ребенок еще раз захочет… развлечься, — гаденькая улыбка так бесит, что хочется стереть ее с его лица. Сильнее. Аж кулаки чешутся. — И еще момент. Ваша дочь самостоятельно позвонила в службу опеки.

— В смысле?

В этот момент женщина строгого вида, до этого не издававшая ни звука, словно ее и не было в помещении, поднялась и подошла к столу дежурного.

— К нам поступило обращение от вашей дочери о том, что она попала в полицию. Что родители ее не хотят забирать, и она не нужна в семье. Подвергается эмоциональному прессингу. Обстановка в семье неблагополучная.

Ой бля… Ну, Полина!

Тем временем представитель опеки продолжала:

— Мы вынуждены были приехать для проведения обследования по данному делу. Моя задача — зафиксировать факты и результаты наблюдения за вашей семьей. С Полиной мы уже поговорили.

— А вы, собственно, кто? — голос подала Элина. Ее явно «вспенивает» не меньше, чем меня.

Женщина достала удостоверение.

— Звонарева Элеонора Марковна, специалист органов опеки и попечительства вашего района. Мы получили информацию от вашей дочери, а также из органов внутренних дел.

Я ошеломлен. Нет. Я, блядь, в шоке. Какой-то кошмарный сон. Сюр.

Стараюсь сохранить невозмутимый вид.

— Так. И что теперь? Как нам дочь забрать? Нам штраф положен или что?

— Штраф будет, если напишут заявление о краже. Но привод мы зафиксировали. Дело в подразделение по делам несовершеннолетних подали. Протокол доставления составили, личный досмотр провели. Остальное вам специалист из опеки расскажет. Приедет следователь по делу — проведет допрос. Мне с вас только подписи в протоколе, журнале, документы, подтверждающие личность, и свободны.

Я выразительно смотрю на специалистку в ожидании, что она расскажет что-то шокирующее. Но вперед выступает Элина.

— Правильно ли я поняла, что вы говорили с моим несовершеннолетним ребенком без присутствия родителей и без нашего ведома? — Видно, как жена нервничает, как на виске бьется вена, а лицо красное.

— Во-первых, я уведомила вашу бабушку. Во-вторых, ваше участие при разговоре с ребенком — это ваше право, а не обязанность. В-третьих, я по профессии педагог-психолог. Этого мне более чем достаточно для проведения беседы, — женщина говорила сухо, профессионально, без единой эмоции на лице. — Дело все равно возбудят, хотите вы этого или нет. Инспектор ПДН подключился. На учет поставим. Но самое главное — теперь мы будем приходить к вам, проверять условия жизни ваших детей. Также понадобятся характеристики из садов и школ.

Больше с нами не разговаривали. Да и бесполезно. Люди системы — такие же заложники бюрократии. Стучать в человечность бессмысленно.

Дочь с нами говорить отказывалась. Мы так и сидели вчетвером у кабинетов. Выгнать мать из участка было невозможно. Она уперлась рогом.

Спустя часа два ожидания приехал следователь и, взглянув на нас, очень показательно закатил глаза. Молча взял документы, пригласил к себе.

Допрос — как вишенка на торте унижения, состоящего из бесконечных разговоров, досмотров, вопросов и бумаг, — прошел минут за пятнадцать. Полину особо не расспрашивали. Женщина из опеки присутствовала. Благо, мне не приходилось ни на что отвечать, да и Полина держалась молодцом, говорила спокойно и ровно. На нас не оглядывалась — хороший знак. А вот то, что дамочка из опеки что-то неустанно вписывала в заметки на телефоне, меня совсем не радовало.

Единственный, кому это все было тяжело переваривать, — Элина. Она неровно дышала, беспрестанно вытирала подступающие слезы. Для нее, успешной на всех фронтах женщины, было сложно принять эту ситуацию.

Наш позор закончился, и мы прошли к машине. Надо было закинуть маму домой.

Неловкое молчание в машине. Воздух — как желе, густой. Каждый хотел высказаться, но не позволял себе лишнего телодвижения. Терпели.

Наконец мы приехали к дому матери. Она, поджав губы, смотрела на меня долго и строго, лишь изредка переводя взгляд на Элину и Полину.

— Нда, приключение вы себе нажили. Не справляетесь.

— Недоразумение, разрулим.

— Нет, сын, — она перебила меня резко и уже готовилась вынести вердикт. — Не справляетесь. Ты подумал, что сейчас с остальными детьми будет? Вам нужна помощь. Я сегодня соберу необходимое и перееду к вам.

— Тормози, мам. Не надо. Сами, — моя мама и жена терпят друг друга. Иногда улыбаются. Но жить под одной крышей? Не-е-ет…

— Ты посмотри! Жена в истерике у тебя! Она себя сейчас сыну должна отдавать, а не бизнесам. Вот кто виноват, что Поленьке внимания не достает? А ведь период такой сложный! Всё! Точка! Переезд.

— Завтра об этом поговорим. Пока, — поцеловав в щеку, проводил ее до подъезда.

Когда дверь захлопнулась за ее спиной, мне резко стало легче.

Сев обратно в машину, вижу, что мои девочки дружно дремлют. Я спокойно выдыхаю. На сегодня испытание пройдено.

Утро. Я отменила все встречи в студии, отменила школу для Полины. Сегодня нам предстоит тяжелый день — продираться через тернии, выяснять отношения и бегать по инстанциям. Да мне такое в самом кошмарном сне не могло присниться!

Полина сидит нахохлившись перед миской хлопьев с молоком, медленно водя ложкой по кругу, но не ест.

— Полина, — сажусь напротив дочери, стараясь заглянуть ей в глаза. — Давай поговорим?