Мы заняли места на одной из скамей в самом конце церкви, которая была уже почти полна. Справа от меня две дамы, которых я в жизни не видела, рыдали и обнимали друг друга. Передо мной пара — возможно, ровесники Хелен — держались за руки так крепко, что их костяшки побелели. Я и понятия не имела, что она знала столько людей, но, если подумать, мне следовало догадаться. Я не могла припомнить ни одного человека, чей путь пересекся бы с Хелен и кто не ощутил бы на себе влияние ее личности.

Церемония началась вскоре после нашего прихода. Священник поднялся и заговорил об Хелен — всё те же общие комплименты, которые он, вероятно, повторял на каждых похоронах, где служил. О том, как ее ценило общество. О том, как много добра она совершила. Это было мило, пусть даже и не казалось чем-то личным, адресованным именно ей.

Мы тоже вставали. Пели псалмы, повторяли молитвы, преклоняли колени. Всё было нормально. Всё было в порядке.

А потом к трибуне вышел Маттиас в безупречно подогнанном черном костюме, его волосы были идеально зачесаны назад. В тот момент я как никогда была благодарна за то, что сижу. Стоило мне лишь взглянуть на человека, который не выходил у меня из головы — хотя мне казалось, что я не видела его целую вечность, — как мои колени подкосились. Его глаза блуждали по залу, и когда они нашли мои, то замерли на долгий миг. Я ведь тоже стояла там, совсем недавно, и пристально смотрела на него, пока пела. Теперь у него была возможность сделать то же самое.

Но прежде чем начать говорить, он разорвал контакт, опустив взгляд на единственный лист бумаги, который принес с собой.

— Моя мать была лучшим человеком из всех, кого мне довелось встретить, — произнес он. — Она была доброй, отзывчивой и щедрой. Если бы она могла, она бы посвящала всё свое время помощи другим. Она была…

Его голос звучал чисто и отчетливо. В нем не слышалось ни тени эмоций, он не охрип от попыток сдержать слезы. Всё, что он говорил, было чистейшей правдой. И всё же, в этом не чувствовалось нашей Хелен. Да, она была такой, но в то же время она была чем-то гораздо большим.

Она была хрюкающим смехом воскресным утром, когда мы пытались — и не могли — перевернуть блины на сковороде. Она была украдкой брошенными взглядами, когда мы поддразнивали Маттиаса тем, что, как мы знали, выведет его из себя. Она была сдержанными смешками над глупыми ободками-лобстерами, и откровенными любовными аудиокнигами, и скучными подкастами, и дерзкими улыбками с подмигиваниями.

Голос Маттиаса обволакивал меня, но я не могла уловить смысл его слов — сердце колотилось так громко, что, казалось, мои сосуды вот-вот лопнут. Мой взгляд переместился с Маттиаса на урну, стоявшую в начале церковного зала рядом с фотографией Элен, сделанной в те времена, когда она была еще молода и полна сил.

Грудь сдавило, пока я пристально разглядывала урну, изучая выгравированный на ней нежный цветочный узор и хромированный металл, в котором отражались зажженные в проходах свечи. Хелен была там, внутри. Она ушла.

Её больше нет. Её больше нет. Её больше нет.

Эта фраза звенела у меня в голове снова и снова, пока я не почувствовала, что больше не могу дышать. Пока не ощутила: если останусь здесь, то упаду в обморок, или меня стошнит, или я просто взорвусь океаном слез.

Не раздумывая ни секунды, я встала. Взгляд Маттиаса на мгновение метнулся ко мне, но я не стала его ловить. Вместо этого я извинилась перед мужчиной, сидевшим рядом, и как только выбралась со своей скамьи — бросилась вон из церкви.

Маттиас

— Спасибо, что пришли.

Я пожал руку последнему человеку, покидавшему дом; на моих губах застыла фальшивая до тошноты улыбка. Хоть убейте, я не смог сказать, кто этот бородатый старик. Как только дверь закрылась, я прислонился к ней спиной и зажмурился. С моих губ сорвался вздох облегчения от мысли, что этот чертов день наконец-то закончился.

После погребения я вернулся домой и пожал руки бесчисленному количеству людей — среди них были и те, кто был близок моей матери, и те, кто ни разу не навестил ее за все три года болезни. Я был бы просто счастлив, если бы мне больше никогда не пришлось слышать фразы вроде «примите мои соболезнования» или «теперь она в лучшем мире».

Всё прошло нормально, наверное. Церемония была красивой. Дождя не было, сквозь облака даже порой проглядывало солнце. Я держал себя в руках, даже улыбался людям, которые пытались подбодрить меня добрыми воспоминаниями об Хелен.

Конечно, единственное, что пошло не по плану — это уход Адди из церкви прямо посреди моей речи; она была бледная как смерть, с широко распахнутыми глазами. И хуже всего то, что я точно знал, почему она ушла.

Я не рисковал. Я говорил то, что люди ожидают услышать от сына покойной. Я использовал тот самый голос, которому нас учили для презентаций в старшей школе. Громкий. Четкий. Чеканный. Адди это не понравилось; само собой. Она знала не хуже меня: Хелен велела бы мне вынуть палку из задницы и говорить от сердца. Но как я мог это сделать и не сломаться? Я не доверял себе — только не в этом. Поэтому я произнес свою красивую речь, ни разу не дрогнув, даже когда Адди поспешно покинула церковь.

Боже, мне нужно выпить.

Направляясь в кухню, я замер на месте, словно врезался в невидимую стену.

Там, на полу, лежала вещь, которую я видел на своей матери всю жизнь. Это было золотое кольцо, в форме луны. Сколько я себя помнил, она носила его на среднем пальце правой руки.

Колени хрустнули, когда я поднял его с пола. Оно поймало свет ламп, стоило мне покрутить его в пальцах.

Мне всегда казалось, что это кольцо — странное. Не то чтобы оно было уродливым; на самом деле оно было красивым. Не знаю, почему оно вызывало у меня такое любопытство, кроме того факта, что оно было… совсем не в духе моей матери. Хелен обожала высокую моду и изысканную одежду, поэтому всегда было странно видеть на ней это простое, ничем не украшенное кольцо.

Я всегда собирался спросить ее, откуда оно у неё и какая история за ним стоит. Она не стала бы носить нечто подобное, если бы вещь не имела для неё особого значения. Но я так и не спросил, и теперь я никогда не узнаю ответа.

Никогда не узнаю ответа.

Она была рядом всю мою жизнь. Я мог спросить ее в любой момент, и всё же я решил дождаться ее смерти, чтобы задаться этим вопросом. Потому что она умерла. Мертва.

Моя мать мертва.

И тут до меня дошло — словно удар бейсбольной битой по голове. Я больше никогда не увижу Хелен. Никогда не услышу, как она смеется над моими шутками, и не почувствую тонкий аромат духов, когда она проходит мимо. Ее больше нет.

Внутри меня вспыхнул огонь — в животе, в горле — и мне пришлось выпустить его наружу. Я закричал изо всех сил — закричал о том, что у меня было, и о том, чего у меня больше никогда не будет. Звук, вырывавшийся из меня, был надрывным, таким надрывным. Я кричал из-за Хелен, которая больше никогда не попадет на Фестиваль лобстеров. Я кричал из-за Аделаиды, которой снова пришлось кого-то потерять. И я кричал из-за самого себя — теперь одинокого.

Вот только я не был одинок, не совсем.

Вытащив телефон из кармана, я набрал номер единственного человека, который, возможно, чувствовал то же самое, что и я. Мне было уже плевать на то, что она натворила. Это вдруг показалось таким ничтожным по сравнению с той бездонной болью, в которой я тонул.

Как только на том конце ответили, я выдохнул с облегчением.

— Ты можешь приехать?

Сейчас, когда я чувствую себя слабее, чем когда-либо, когда по спине бежит озноб, а изнутри меня душит кашель, единственное, о чем я могу думать — это то, через что тебе придется пройти через несколько дней. Мне невыносимо осознавать, что я стану причиной твоих страданий. Но единственный луч света, который я вижу во всем этом, — это знание, что рядом с тобой кто-то будет, что бы ни случилось.