— Спасибо, — выдохнула я, и мой голос предательски сорвался. К счастью, он никак это не прокомментировал.

Он кивнул, прежде чем оттолкнуться от столешницы и указать на мою разделочную доску.

— Останешься с нами на ужин?

Я выдохнула, радуясь, что тема сменилась на более легкую.

— Я бы с удовольствием, но мне нужно кое-куда сходить.

Точь-в-точь как и несколько минут назад, он посмотрел на меня, вскинув бровь.

— И что же может быть увлекательнее, чем поедание капусты в нашей компании?

Боже, какой он любопытный сегодня. Одну свою тайну я уже раскрыла, и выкладывать вторую совсем не хотелось. Поэтому я просто ответила:

— Эм, в церковь.

Его глаза расширились, а губы слегка приоткрылись.

— Не думал, что ты из религиозных.

Мне не хватило смелости сказать, что он не ошибся, поэтому я просто пожала плечами и пошла за курткой и сумочкой, которые бросила на один из табуретов еще утром.

— Что ж, значит, мне придется приложить больше усилий, чтобы узнать тебя получше, — бросил он как бы невзначай.

Я медленно подняла голову от своей сумки, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Когда наши глаза встретились, разряд электричества пронзил мой живот. Его грудь вздымалась и опускалась, а в глазах вспыхнуло чувство, которое я не смогла распознать.

У него что, щеки покраснели?

Разорвав зрительный контакт, я прочистила горло.

— Эм, да. Ну, мне, пожалуй, пора. Я схватила свои вещи и вышла из кухни, чтобы пойти к Хелен.

Маттиас

Мысленно матеря самого себя, я смотрел, как Аделаида уходит.

Какого черта я вообще это сказал?

Всё шло хорошо. Мы разговаривали как… как друзья, и вдруг будто что-то нашло на меня, и я заговорил, не подумав. Сказать ей, что мне нужно узнать ее получше… Какая же глупость, почти на грани сталкерства. И самое паршивое: несмотря на то что слова вылетели сами собой, теперь я понимал — я подписался бы под каждым из них.

Было в Аделаиде что-то такое, что меня заинтриговало. И дело не в какой-то таинственности; она вовсе не была загадкой. Напротив, вся ее душа была нараспашку. За последние две недели я понял: даже когда ей не хватало слов, ее лицо и жесты всегда выдавали в точности то, что было у неё на уме. Но, возможно, именно это я и находил интригующим. Человек, который может делиться тем, что чувствует — неважно, хорошим или плохим. Я понятия не имел, как можно быть настолько честным — пусть даже только с самим собой — всё время.

Аделаида остановилась рядом с инвалидным креслом Хелен в гостиной. Ее лицо просияло, когда она прощалась. Она обняла Хелен и поцеловала в щеку, прежде чем направиться к входной двери.

Это было еще одной вещью, которую я не понимал в Аделаиде: почему молодая женщина, которой едва за двадцать, считает, что она «недостаточно хороша» для колледжа, в то время как она — одна из лучших сиделок, что у нас когда-либо были? Несколько дней назад мне пришлось признаться самому себе: я в ней ошибался. Было удивительно наблюдать за тем, как она заботится о ком-то — особенно о том, кого встретила совсем недавно. В ней было то, чем обладают очень немногие люди. И как же кто-то настолько искренне хороший мог так сильно сомневаться в себе?

Пока она брала свое пальто, я вышел к ней в прихожую и засунул руки в карманы.

— Хочешь, я вызову тебе Uber?

Она хмыкнула, закатив глаза.

— Я доеду на автобусе, но всё равно спасибо.

Когда она была готова уходить, я открыл перед ней дверь. Прежде чем она переступила порог, я сказал:

— Ты мастер своего дела.

Она взглянула на меня; ее щеки вспыхнули румянцем, а уголок губ пополз вверх.

— Спасибо.

Я кивнул.

— Доброй ночи, Аделаида.

Она уже вышла за дверь, но, сделав несколько шагов по крыльцу, резко развернулась на каблуках.

— Почему ты никогда не зовешь меня Адди?

— Ты никогда не говорила, что мне можно, — ответил я, слегка наклонив голову набок.

После короткой паузы она произнесла:

— Ну, теперь можно.

Я усмехнулся.

— Тогда доброго вечера в церкви, Адди.

Закусив губу, она кивнула мне и скрылась в конце улицы.

Аделаида

Даже пение не помогло мне прояснить мысли. Такое случилось со мной впервые.

— Эй, отличное выступление, Адди. — Бенджамин, наш виолончелист, положил руку мне на плечо, проходя мимо, чем изрядно меня напугал. Его светло-рыжие волосы торчали во все стороны, как и всегда.

Мы какое-то время встречались после школы — наша пара продержалась всего шесть месяцев. Он был хорошим парнем — всегда им был, — но между нами чего-то не хватало. Мы долго дружили, так что хорошо знали друг друга. Он был рядом, когда заболела моя мама. Я потеряла с ним девственность; настоящая история из ромкома. Все должно было получиться, в этом был смысл, но я не чувствовала к нему никакой химии. Я пыталась и пыталась, выискивая ее в каждом поцелуе и каждом интимном прикосновении, но в итоге осталась ни с чем. Он вел себя как джентльмен даже после того, как я его бросила, согласившись остаться друзьями.

— Ты в порядке? — спросил он, когда я не ответила на его предыдущее замечание. — Выглядишь расстроенной.

— Да, я в норме. Спасибо, Бен.

Он одарил меня своей щербатой улыбкой.

— Окей, хорошо. Встретимся на месте?

Выдавив улыбку, я кивнула, а затем проводила его взглядом, пока он выходил из церкви, направляясь к машине, где его ждала Габриэль — наша скрипачка. Они оба запрыгнули внутрь.

Я вышла следом, и резкий весенний ветер ударил мне в лицо, будто хлыст. Может, долгая прогулка и свежий воздух всё-таки помогут привести голову в порядок.

Я не солгала Маттиасу, когда уходила: я действительно шла в церковь. Я просто не уточнила, зачем именно.

Я начала петь в группе еще в старшей школе, в основном ради забавы. Мы с Габриэль раз в неделю заявлялись к Бенджамину домой, чтобы репетировать в его подвале. Мы все играли в школьном джазовом оркестре и решили втроем поработать над каверами. А потом, два года назад, двоюродная сестра Габриэль обручилась и попросила нас выступить на ее свадьбе. Мы согласились, думая, что это будет разовой акцией, но после этого посыпались новые заказы, и мы так и не остановились.

Теперь я продолжала заниматься этим, потому что это приносило лишние деньги, чтобы оплачивать счета в конце месяца. Сумма была небольшой, но это всё равно было лучше, чем ничего. А еще я делала это потому, что пение было одним из моих самых любимых занятий в мире. Так что, даже если мне, возможно, полезнее было бы заняться делами по дому, я выделяла это время для себя. Эти трехчасовые сессии раз в месяц или около того были единственным временем, когда я могла ни о чем не думать и просто петь. В тяжелые времена это было моим маяком.

Вот только сегодня это ни капли не помогло успокоить мой взбудораженный ум. И что хуже всего — у моих мыслей не было ни единой причины так разбегаться в разные стороны.

Маттиас не сказал ничего предосудительного, когда намекнул, что хочет узнать меня получше. В его словах не было даже намёка на что-то большее. Тем не менее, мой разум вцепился в них и проанализировал каждое возможное значение, оставив меня в полном замешательстве.

Потому что, даже если я не думала об этом раньше, то, что я чувствовала у него на кухне, заставляло меня думать: возможно, я хотела, чтобы за его словами стоял какой-то смысл. Я хотела, чтобы он действительно хотел узнать меня. Нельзя было отрицать участившееся сердцебиение или мурашки, бегущие по рукам, когда я находилась под его взглядом, слушая эти слова. Даже если бы я захотела солгать самой себе, мое тело было устроено иначе.

Всё, что я сказала Стелле, было правдой. Он был не так уж плох. Далеко не так уж плох. Глубокая любовь, которую он питал к своей матери — и из-за которой он поначалу показался мне козлом, — на самом деле вызывала симпатию, когда я видела их вместе; к тому же он всегда заставлял меня смеяться, когда наши пути пересекались в конце моих смен.