Как только еду привезли и Маттиас за неё расплатился, мы направились в столовую. На автомате я села рядом с Хелен, чтобы помочь ей с едой, но Маттиас сказал, что сделает это сам. Я заняла место напротив них, и мы начали есть в полукомфортном молчании.

— Итак, Аделаида, — сказал Маттиас через несколько минут. — Чем ты занимаешься, когда тебя здесь нет?

Я подняла голову от тарелки.

— Прости?

Он вытер рот салфеткой.

— Чем ты занимаешься в свободное время? Может, какие-нибудь увлечения?

Забочусь о младшем брате? Пытаюсь найти способы оплатить счета? Вытаскиваю отца из постели? Да уж, этим я делиться с ним не собиралась. Вместо этого выбрала вариант:

— У меня не так много свободного времени.

— Понятно. — Он прокашлялся, затем снова сосредоточился на своем ужине. Мы продолжили есть в молчании, которое теперь стало неловким.

В какой-то момент Маттиас встал и исчез из комнаты. Я уже собиралась спросить Хелен, не знает ли она, куда он ушел, когда из скрытых в потолке динамиков полилась нежная инструментальная музыка. Звуки виолончелей, скрипок и пианино переплелись в медленной мелодии, которая ощущалась как бальзам для сердца. Спустя несколько секунд Маттиас вернулся, никак не прокомментировав свою потребность прервать тишину.

Когда мы закончили есть, я встала, чтобы собрать тарелки, и Маттиас помог мне отнести их на кухню. Я наполнила раковину мыльной водой, попутно прислушиваясь к новой мелодии, доносившейся с потолка кухни — на этот раз более бодрой и бурной. Ожидая, что Маттиас уйдет, я разложила вымытые тарелки на полотенце, чтобы они обсохли, но он удивил меня: взял кухонное полотенце и принялся вытирать посуду.

Мы продолжили мыть посуду, и единственным звуком между нами была меланхоличная мелодия виолончели. Иногда я ловила на себе его взгляд, прежде чем он отводил глаза, но он так и не проронил ни слова.

Что? Он думал, что я и это делаю неправильно?

Когда мы почти закончили, Хелен появилась в кухонном проеме.

— Пойду немного почитаю у себя в комнате перед сном. А вы двое — пообщайтесь, наверстайте упущенное! Она подмигнула — на самом деле подмигнула — прежде чем укатить на своей коляске.

Маттиас посмотрел ей вслед и фыркнул.

— Кажется, мама пытается нас свести.

Я повернулась боком, чтобы взглянуть на него. Он не то чтобы улыбался, но в его темных глазах был определенный блеск, который говорил мне о том, что ситуация кажется ему забавной.

— Значит, она, должно быть, думает, что я западаю на грубиянов, — ляпнула я не подумав, лишь наполовину в шутку.

Я ожидала, что он сейчас меня отчитает, но он удивил меня во второй раз за последние пару минут, вместо этого едва заметно улыбнулся.

— Я действительно был мудаком, не так ли?

Уголок моих губ дернулся вверх.

— Еще каким мудаком. Огромным.

Он подавил смешок не слишком убедительным кашлем, и жар прилил к моим щекам. Черт.

— Это прозвучало довольно грязно, да?

— Еще как, — подтвердил он, и в его голосе звенел смех. (В английском оригинале звучит как «huge one» / «enormous» — и слово dick там имеет двойное значение. Когда она говорит «A huge one. Enormous», это можно понять не только как «ты был огромным мудаком», но и как «у тебя огромный член…, что уже звучит с сексуальным подтекстом.)

Удивленный смешок вырвался у меня из самой глубины горла. Мой чертов словесный понос. Я была уверена, что Стелла тоже лопнет со смеху, когда я ей расскажу. Прикрывшись тарелкой, я пытаясь спрятать свое смущение.

— Ой, черт, — пробормотала я, когда вода закапала на мою блузку и на столешницу. Я стащила у Маттиаса полотенце, и пока вытирала этот беспорядок, он прислонился бедром к столу, казалось бы, дотошно изучая каждое мое движение. Когда я вскинула голову, задаваясь немым вопросом о внезапной суровости его лица, он произнес:

— Я правда прошу прощения за то, как себя вел. Обычно я не настолько резок и неучтив, если ты можешь в это поверить. Просто… я очень оберегаю свою мать.

Я повернулась к нему, приподняв бровь.

— Да неужели!

Он закатил глаза и не улыбнулся на мой комментарий, но я снова уловила этот огонек в его взгляде.

— Ладно, я это заслужил, но попробуй поставить себя на моё место хотя бы на секунду. Мне пришлось, по сути, доверить здоровье и жизнь моей матери человеку, о котором я ничего не знал и об опыте которого тоже не имел ни малейшего представления.

Я вытащила пробку из раковины, взяла полотенце и вытерла руки, оперлась бедром о столешницу, чтобы смотреть на него.

— Ну, если бы ты хоть раз внимательно меня выслушал, когда я пыталась с тобой говорить, ты бы знал, что я много лет ухаживала за своей мамой, когда она была больна, и полностью уверена в том, что могу заботиться о человеке с физическими ограничениями.

Его лицо осунулось от моих слов. Я не ожидала, что разговор перейдет от легкого к серьезному так стремительно, но, полагаю, когда-то это должно было случиться. По крайней мере, теперь он, возможно, будет чуть меньше во мне сомневаться и станет больше доверять.

— Мне жаль, — сказал он. — Я не знал.

— Очевидно.

Он опустил голову, его взгляд блуждал по полу, прежде чем он снова посмотрел на меня.

— Могу я спросить, что с ней случилось?

Я пристально посмотрела на него, ожидая увидеть то же безразличие, которое он демонстрировал мне все последние дни, но на его лице отражалось больше эмоций, чем когда-либо. Любопытство. Страх. Боль. Понимание. Именно последнее подтолкнуло меня ответить ему.

— Сердечная недостаточность. — Я сглотнула. — Сначала все было не так плохо, ей просто приходилось делать всё в чуть более замедленном темпе, но в последние годы она почти не могла встать с постели.

Я глубоко вдохнула, когда в голове всплыл образ матери, лежащей в постели: кислородная трубка под носом, грудь часто вздымается и опускается. Люди всегда говорили мне, что я на неё похожа. У нас действительно были одинаковые кудрявые темные волосы, карие глаза и неизменная улыбка. Даже когда дыхание давалось ей с трудом, ее лицо озарялось каждый раз, когда я входила в комнату, чтобы помочь ей поесть или одеться.

— Я бросила учебу, чтобы заботиться о ней, пока папа работал, и оставалась рядом с ней до самого дня ее смерти.

Я взяла паузу, чтобы прийти в себя после того, как на меня обрушились образы её тела, лежащего в гробу. Я до сих пор чувствовала, как Стелла поддерживала меня, когда я думала, что рухну на колени, увидев мать такой. В тот день я почти не смогла ее узнать. Моя мама не была похожа на саму себя без радости, которая всегда озаряла ее лицо.

Когда тишина стала слишком гнетущей, я выдохнула и попыталась разрядить обстановку.

— Так что поверь мне, я действительно знаю, что делаю, когда дело касается твоей матери. — Я выдавила улыбку, но он не улыбнулся в ответ.

— Мне искренне жаль, Аделаида. И из-за твоей мамы, и из-за того, что заставил тебя говорить об этом.

— Спасибо, и всё в порядке. — Я одарила его мимолетной полуулыбкой. — На самом деле мне не неприятно говорить о ней, просто у меня не так много поводов для этого. Мой отец никогда о ней не упоминает, а мой младший брат — тот самый, что просил тебя прийти поиграть с ним — не очень-то ее помнит, так что мне приятно делиться чем-то, связанным с ней. — Я вытерла ладони о штаны. — Боюсь, что забуду о ней, если не буду этого делать.

— Да, я это понимаю.

Я склонила голову набок.

— Знаешь, а ты на самом деле не такой уж плохой, когда не ведешь себя как засранец!

Он ухмыльнулся, совсем чуть-чуть.

— Да, я постараюсь держать своего «огромного мудака» подальше, когда ты будешь рядом.

У меня округлились глаза, а затем я прыснула от смеха. Его лицо тоже просияло.

Мы закончили с посудой, я поблагодарила их обоих за ужин и задержалась еще буквально на пару минут.

Я посмеивалась про себя, выходя за дверь, и думала об этой дурацкой шутке всю дорогу до дома.