Мне только до полного «счастья» не хватало получить хорошую порцию негатива со стороны семьи Морозова.

Виновато опустила голову и развернулась. Где моё сострадание? У меня были противоречия с Викторией, но тем не менее у неё огромное горе.

– Здравствуйте, – ко мне подошла мать Виктории, сама же девушка без лишних слов пошла в сторону здания следственного комитета. – Лиза, меня зовут Светлана Аркадьевна. Я жена. Вернее, бывшая, – замешкалась женщина. – В общем ни жена, ни вдова.

Мрачная грусть коснулась красивого женского лица.

– Здравствуйте. Светлана Аркадьевна, примите мои соболезнования.

– Спасибо, – скорбно молвила женщина. – А вас. Что тоже следователь на допрос вызвал?

Вздрогнула.

– Да. Вызвал.

Светлана Аркадьевна озадаченно приподняла брови.

– Вы же понимаете, Дмитрий Львович состоял в отношениях с мамой, – начала оправдываться, – именно поэтому следователь счёл необходимым допросить и меня.

– Да. Да. Конечно.

Облегчённо выдохнула. Слава богу женщина удовлетворилась моим ответом и более не стала меня пытать.

– Лиза, я звонила твоей маме, но она трубку не берёт. Завтра состоятся похороны Дмитрия, и я прошу её прийти.

– Хорошо. Я ей передам, но, – инстинктивно покосилась на входную дверь, за которой пару минут назад скрылась племянница Морозова, – Виктория адекватно отреагирует. Мама не хочет лишний раз усугублять ситуацию. Вам и так тяжело.

Женщина тяжело вздохнула.

– Не только наша семья переживает трагедию. Валерии тоже больно. Дима её любил. Думаю, что будет правильно, чтобы она проводила его в последний путь.

– Хорошо.

– Спасибо. До свидания, Елизавета.

Удручённо смотрела вслед женщине. Горечь заполнила моё сердце. Невольно ощутила себя предательницей. Чёрт! Я ничего плохого не сделала. Рассказал следователю лишь чистую правду. Не обманула, но почему цепкие коготки совести царапали душу.

Удручённо стоял возле окна и молча размышлял…

Ворошилова убили. Бред. Кошмар. Кому понадобилось убивать Дмитрия. Болезненно поморщился и устало поводил по вискам. Меня не оставляла мысль, что к его смерти причастен Спиридонов. Но зачем? Ворошилов не имел с ним никаких дел. Хотел меня уязвить? Глупость. Прямого удара не получится. Так, меня мой кровный враг лишь разозлит, но не более того. Смерть Ворошилова просто не способна стать сильный, роковым ударом.

– Платон, сынок, – за спиной раздался голос крёстной.

Повернулся.

Женщина неторопливо приблизилась ко мне и заботливо провела рукой по моему угнетённому и одновременно сосредоточенному лицу.

– Сынок, ты почему не ужинал? Целый день на ногах.

– Кусок в горло не лезет. Ума ни приложу, кому понадобилось убивать Ворошилова, – прошептал, ощущая жжение в груди, скорбь полоскала сердце, печаль проникала в душу.

Призирал Дмитрия. Считал его слабаком. Предателем. Неблагодарной тварью, но всё-таки такой смерти он не заслужил. Скорбел, но больше волновался и переживал за сестру и племянницу. Для них смерть Ворошилова стала невосполнимой утратой. Всё мог пережить. Вынести только не грусти в глазах родных людей. Впервые чувствовал себя беспомощным. Ничего не мог противопоставить смерти. Как поддержать любимых женщин? Мог лишь выразить банальные, до тошноты примитивные соболезнования. Тот самый момент, когда сердце разбирается вдребезги. Да что там сердце, кости трещали…

Крепко сжал пальцы в кулаки…Мне объявили войну. Война – это страшно! И страшно не то, что тебя ранят или убьют; ранят — больно будет, но не страшно; убьют — не поймёшь ничего, а страшно это когда при тебе других убивают, а ты ничем помочь не можешь. Вот это страшно! К этому невозможно привыкнуть.

– Иди. Поужинай. Чай хотя бы выпей, сынок.

Нежно улыбнулся крёстной.

– Хорошо.

Женщина уныло улыбнулась в ответ и, судорожно обведя меня сосредоточенным взором, глубоко вздохнула. Немой вопрос застыл в её глазах. Ясно, что Зинаида Ивановна переживала за Светлану и Виктория точно так же, как и я, но, кроме тревоги, улавливал в её взгляде какую-то таинственную недосказанность.

Что на уме у моей тётушки?

– Платон, ты меня извини, но я должна задать тебе один вопрос, – она судорожно покосилась на дверь, будто бы опасаясь, что кто-то услышит. – Поклянись, что ты не имеешь никакого отношения к смерти Ворошилова?

Пару минут переваривал токсичное заявление родного человека. Не двигался, лишь пристально вглядывался в глаза крёстной, в глубине которых полыхал голубой огонёк страха, боли и огромной печали. Если бы передо мной сейчас стоял любой другой человек, включая Светлану или Викторию, накричал бы так, что и думать позабыли о таких вещах, не то, чтобы вслух произносить. Нет. Не был белым и пушистым. В случае необходимости, для защиты своей жизни и жизни родных мог переступить запретную черту…Но…Б…ь. Мне зачем убивать Ворошилова? Ради чего? Чтобы самолюбие своё потешить? Месть осуществить? А какова цена? Беспомощно стоять и смотреть как сердца любимых людей от боли разрываются. Когда тебя считают кровожадным чудовищем посторонние люди, это нисколько не ранит, но, когда дорогой человек относит к группе чудовищ из ада…Вот это ранит. Чертовски ранит.

Успокоился. Нельзя поддаваться эмоциям.

– Крёстная, ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Какой вопрос задаёшь? Ты меня за кого принимаешь? Реально, считаешь, что я способен причинить такую боль Светке и Виктории?

Женщина виновато потупила взор и уже хотела что-то сказать в своё оправдание, стремясь немного сгладить обстановку, но телефонный звонок нарушил её планы.

– Да. Слушаю, Морозов, – рявкнул, продолжая с осуждением смотреть на сморозившую ужасную глупость тётку.

– Платон Аркадьевич, доброе утро. Вас беспокоит следователь.

Окинул гневным взором крёстную и развернувшись, подошёл к дивану и присев, проговорил, – доброе утро. Слушаю вас.

Б…ь. Что надо этому дотошному следаку? Не любил ментов. Но даже среди них встречались нормальные парни. Но этот ушлый малый вызывал у меня самые неприятные эмоции. Вроде в глаза улыбался. Сочувствовал. Сопереживал, а сам камень за пазухой прятал.

– Платон Аркадьевич, у меня появилось к вам несколько вопросов. Вы можете завтра подъехать?

– Завтра не могу, – озадаченно нахмурился. – Завтра похороны моего шурина.

– Точно. Может, хотя бы вечером подъедите?

Настойчивый. Что же ему от меня понадобилось?

– А что случилось? Я же вроде вам всё рассказал.

– Да. Но у меня появились новые свидетельские показания. Должен получить ваши пояснения, – протараторил следак. – Но, если вам неудобно. То прошу назначить дату. Чтобы мне вас повесткой не вызывать.

Пи…ц! Да этот клоун совсем нюх потерял…Ну пусть попробует вызвать меня повесткой, а лучше своих оперов ко мне отправит, чтобы они меня в наручниках к нему доставили. Озлобленно оскалился. Правда его опера к нему явится в кандалах и без меня. Мои ребята быстро их оприходуют и отправят посылкой идиоту непуганому.

Приподнял глаза и посмотрел на крёстную. Надо прикусить язык. И так тётка меня во всех грехах подозревает…Повезло пацану, а то бы послал его по известному направлению.

– Ладно. Завтра около восьми часов утра, – заскачу перед похоронами к надоедливому парню.

– Хорошо. Отлично. Спасибо.

Отключил вызов и немного поморщившись, отбросил телефонную трубку. Какие на х.й новые свидетельские показания? Реально, что ли меня подозревает? Иронично усмехнулся. И чему я удивляюсь? Меня родная тётка в смерти Ворошилова подозревает. Чего же тогда удивляться, что следователь относится ко мне с откровенным подозрением. Работа у него такая. Всех и всюду подозревать.

Неторопливо встал и, не глядя на крёстную, направился на выход.

– Сынок, подожди, я тебе ещё один вопрос хотела задать, – Она молниеносно оказалась возле меня и, перегородив путь, ласково заулыбалась.