Виски снова простреливает, и я возвращаюсь в постель. Видимо, слишком много мыслей для сегодняшней ночи. Нужно спать. Нужно набраться сил и попытаться всё вспомнить. Я не смогу быть никем. Не выдержу. Я должна. Должна быть собой.

Ложусь, натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза, но сон не идёт. В голове — гул, словно где-то далеко работает мощный механизм. Я прислушиваюсь не к нему, а к дому.

Шаги в коридоре. Лёгкие, почти бесшумные. Кто-то ходит там, замирает у моей двери, отходит. Не мужчина — мой муж, у него тяжёлая походка, я успела это заметить. Прислуга? Охранник?

Мужчина... Я ведь даже имени его не знаю. Ничего. Только то, что у него гетерохромия. Великолепный гипнотический взгляд двух разных глаз. Синий — как холодный океан, и карий, немного желтоватый — как сердце самой пустыни.

Прислушиваюсь внимательнее. Шаги отдаляются, потом затихают совсем. Но я уже уловила ритм: три шага вперёд, пауза, два назад, снова пауза. Словно кто-то вышагивает пост, как часовой.

"Охрана, — решаю про себя."

Но зачем? Зачем мне охрана?

Закрываю глаза и стараюсь вспомнить хоть что-то. Хоть крупицу. Повторяю алфавит, надеясь, что всплывёт какая-то буква, и я вспомню знакомое имя, фамилию или название улицы. Но ничего. Глухо.

В отчаянии сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони — боль должна помочь сосредоточиться. Но и это не срабатывает. Только пульсация в висках становится сильнее, а в горле встаёт ком.

"Спокойно", — мысленно приказываю себе. — "Паника — враг".

Наконец истерика отступает, и я потихоньку проваливаюсь в забытье.

Сон приходит не сразу — сначала какие-то обрывки, тени, неясные силуэты. Потом — звук. Чёткий, настойчивый. Тик-так, тик-так… Часы. Те самые, с маятником, что висят на стене. Их ритм проникает в сознание, задаёт какой-то странный темп.

Во сне я иду по длинному коридору. Стены — белые, безликие. Ни картин, ни дверей — только бесконечная белизна. Я иду, иду, иду… И вдруг вижу впереди тёмный проём. Подхожу ближе — это зеркало. Большое, в резной раме.

Смотрю в него — и вижу не себя. Вижу девушку с испуганными глазами, но её лицо размыто, как будто кто-то стёр черты ластиком. Она открывает рот, будто хочет что-то сказать, но звука нет. Только безмолвный крик.

Она поднимает руку и указывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь — там дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой. На ней — цифра «25».

Просыпаюсь резко, задыхаясь. Сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. Дышу тяжело, глубоко, пытаюсь прийти в себя.

Иду к окну. За окном — сад. Аккуратно подстриженные кусты, дорожка, ведущая к беседке. В беседке кто-то сидит. Приглядываюсь — это мужчина, назвавший себя моим мужем. Он разговаривает с мужчиной в тёмном костюме. Тот кивает, достаёт папку, передаёт ему. Муж листает бумаги, хмурится.

Голова гудит, будто в ней запустили какой-то механический механизм — шестерёнки крутятся, скрипят, но не могут зацепиться друг за друга. Виски пульсируют в такт шагам охранника за дверью — три вперёд, пауза, два назад. Всё вокруг словно сговорилось давить на меня: и этот гул в голове, и монотонный ритм, и моё собственное тело.

Снова возвращаюсь в кровать. Закрываю глаза, отпускаю тревоги, перестаю цепляться за обрывки воспоминаний. И наконец засыпаю — без снов, без метаний, в полной тишине разума. Сон накрывает меня, как тяжёлое одеяло, и я остаюсь под ним до самого утра.

Аделина.

Открываю глаза, пробуждённая ужасной головной болью. Виски сжимает так, что создаётся впечатление, что меня засунули под пресс. Череп гудит, будто подключённый к трансформаторной будке. Затылок пульсирует острыми волнами. В горле — пустыня.

С трудом приподнимаюсь на локтях. Комната плывёт перед глазами, стены покачиваются, словно корабль в шторм. Моргаю несколько раз — постепенно очертания предметов становятся чётче.

"Сколько я проспала? — пытаюсь сориентироваться во времени. — Сутки? Больше?"

Опускаю ноги на пол. Ступни касаются холодного паркета — это хоть немного приводит в чувство. Делаю несколько глубоких вдохов. Воздух пахнет влажной землёй и чем-то металлическим — возможно, это запах моего собственного страха.

— Ты проспала двое суток. — Вздрагиваю, поворачиваясь к двери.

Высокий мужчина стоит на пороге, будто воплощение тёмной загадки. Его фигура словно вырезана из тени — широкие плечи, узкие бёдра, движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила. Чёрная кожаная куртка облегает торс, подчёркивая рельеф мышц, а рукава небрежно закатаны, обнажая предплечье с татуировкой — сложным орнаментом, в котором переплетаются геометрические узоры и цветочные мотивы.

Его лицо — контраст между жёсткостью и необъяснимой уязвимостью. Короткая тёмная щетина обрамляет губы, придавая облику брутальности, а аккуратная стрижка подчёркивает высокий лоб. Глаза… Они завораживают. Разные, притягательные, с искрой, которая то ли угрожает, то ли манит. Взгляд цепкий, изучающий, будто он читает мои мысли, проникает в самые потаённые уголки души.

На шее — тонкая цепочка с подвеской в виде полумесяца. Этот аксессуар неожиданно смягчает его образ, добавляя нотку мистики. Руки крупные, с длинными пальцами, которые сейчас расслабленно опущены вдоль тела, но я чувствую: в любой момент он может стать молниеносным, как хищник.

Поза расслабленная, но в ней есть нечто напряжённое — как у зверя, который наблюдает за добычей, но ещё не решил, нападать или нет. Он не спешит входить в комнату, словно даёт мне время привыкнуть к его присутствию, но я ощущаю: он контролирует ситуацию полностью.

От него веет холодом и властью, но в этом холоде есть что-то притягательное. Что-то, что заставляет моё сердце биться чаще, а ладони — слегка вспотеть. Я не могу понять, боюсь ли я его… или меня влечёт к нему вопреки амнезии.

— Двое суток? — Прочищаю горло. — Ощущение такое, будто всего пару часов.

Он слегка приподнимает бровь, будто оценивает мою реакцию. Его губы искривляются в полуулыбке — не тёплой, не дружелюбной, а скорее хищной, как у кота, который играет с мышью перед тем, как проглотить.

— Время здесь течёт иначе, — произносит низким голосом, от которого по спине пробегает мороз. — Ты почти не реагировала на внешние раздражители. Врачи говорили, это хороший знак — организм восстанавливается. Но меня… это беспокоило.

Его взгляд скользит по моему лицу, будто сканирует, ищет ответы на невысказанные вопросы. Я невольно отвожу глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Твоё имя... — Выдыхаю, стараясь встать. Стягиваю с кровати плед и заворачиваюсь в него, словно в лаваш. — Я его не помню, прости... Я и своё-то принять пока не могу.

— Влас. — Прерывает. — Меня зовут Влас. Придётся с тобой начинать с начала. — Лёгкая ухмылка, которая почему-то вызывает липкий ужас.

— Влас... — Повторяю, пробуя его имя на вкус. В нём столько холода, сколько в январском ветре, пронзающем до костей. И в то же время — некая первобытная сила, будто этот звук несёт в себе приказ, который невозможно ослушаться.

Он наблюдает за мной, не скрывая интереса. Его глаза — как тёмная бездна, в которой тонут все попытки разобраться в происходящем. Я чувствую себя лабораторной мышью, которую изучают под микроскопом: внимательно, хладнокровно, без тени сочувствия.

— Ты удивительная, — произносит наконец, и в его голосе слышится нечто среднее между восхищением и угрозой. — Большинство людей, потеряв память, впадают в панику. А ты… ты словно скользишь по поверхности, не желая погружаться в глубину своего состояния.

Я сжимаю плед крепче, будто это моя единственная защита в этом чужом мире.

— А что, надо паниковать? — отвечаю с напускной бравадой, хотя внутри всё дрожит. — Я пока даже не понимаю, чего бояться. Может, я была королевой, а может — преступницей. Или… просто обычной женщиной, которая случайно оказалась не в том месте и не в то время.