Я осторожно касаюсь медали, провожу пальцем по гравировке. Буквы стёрлись, но форма узнаваема — военная награда.

— Как его звали? — спрашиваю, сама не ожидая от себя этого вопроса.

Влас смотрит на меня долго, словно взвешивает, стоит ли отвечать.

— Яромир. Яромир Добрынин. — Произносит тихо, с лёгкой полуулыбкой. — У нас все помешаны на старорусских именах, наверное фамилия повлияла. — Пожимает плечами, ухмыляясь.

— Ты на него похож, — говорю наугад, наблюдая за его реакцией.

Уголок его губ дёргается в полуулыбке.

Молчание затягивается. Я закрываю шкатулку и ставлю её на место. Влас поднимается с кровати, подходит ко мне вплотную. Его рука мягко ложится на моё плечо.

— Мышка, — голос Власа звучит непривычно мягко, — я знаю, что ты мне не доверяешь. И, наверное, у тебя есть на то причины. Но я хочу, чтобы ты знала: я не враг тебе.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочесть за этими словами подвох. Но впервые за долгое время вижу в них не холодный расчёт, а что-то другое — искренность? Боль?

— Почему ты лгал мне? — спрашиваю прямо. — Про нашу близость до аварии? — и я не скажу, что до сих пор ему не верю. Для этого слишком рано. Слишком.

Он опускает взгляд, затем снова поднимает его.

— Не знаю... — Без ответа. Пустота, молчание. — Я псих. И для меня это весело.

Я отшатываюсь, словно он ударил меня. Его слова повисают в воздухе — нелепые, пугающие, лишённые всякого смысла.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос звучит хрипло, почти неузнаваемо.

Влас потирает лоб, будто сам не до конца верит в то, что произнёс. Его взгляд мечется по комнате, избегая моего.

— Псих. Чокнутый. Мне нравилось наблюдать за тем, как ты мечешься, ничего не понимая. Я получал от этого удовольствие.

— Получал? — Хмыкаю. — А сейчас что?

— До тех пор, пока ты не стала ближе сама. Кажется, это сводит меня с ума ещё сильнее.

Я отступаю на шаг, прижимая руку к груди. В груди всё сжимается — не от страха, а от горького разочарования.

— То есть ты признаёшь, что всё это время играл со мной? Что мои метания, мои попытки вспомнить, понять, кто я… были для тебя развлечением?

Он не отвечает сразу. Его пальцы нервно барабанят по спинке кровати. Впервые вижу его таким… уязвимым. Растерянным.

— Признаю, — наконец произносит Добрынин. — И это мерзко. Отвратительно. Я думал это будет по-другому. Думал ты примешь то, что я говорю, будешь слушаться. Но ты оказалась не такой, как все. Ты не сдалась. Ты боролась. И это зацепило меня.

— Зацепило? — горько усмехаюсь. — Ты использовал мою амнезию как развлечение. А теперь говоришь, что "зацепило"? Как я могу после этого тебе верить?

Влас делает шаг вперёд, но я выставляю руку, останавливая его.

— Не подходи.

Он замирает.

— Я играл тобой отчасти, но это не отменяет того факта, что ты моя жена. И ты сводишь меня с ума всё сильнее и сильнее. Я свихнулся, и ты тому причина. Теперь меня не беспокоит ничего, кроме тебя. Я хочу следить за тобой 24/7, хочу спать с тобой, есть с тобой, владеть тобой. Ты как что-то, что моё, но в то же время чужое. И это убивает меня и возрождает одновременно.

Его слова обрушиваются на меня, как удар. В них — не раскаяние, а признание одержимости. Он не просит прощения. Он признаётся в зависимости.

Я отступаю ещё на шаг, пока не упираюсь спиной в стену.

— Влас… — мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить твёрдо. — Ты говоришь это так, будто это что-то нормальное. Будто одержимость — это синоним любви. Но это не так.

Он делает шаг вперёд, игнорируя мой жест. Его глаза горят странным, почти лихорадочным огнём.

— А что такое любовь, Аделина? Ты помнишь? Ты вообще помнишь, что это такое? — почти шепчет, но в его голосе слышится напряжение. — Я не знаю, как по-другому. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни к кому.

— Ты мог бы начать с уважения, — отвечаю, стараясь не выдать дрожь в голосе. — С доверия. С того, чтобы просто быть рядом, а не играть в эти игры.

Влас резко останавливается. Его взгляд на мгновение теряет фокус, словно он впервые слышит эти слова — по-настоящему слышит.

— Это не про меня. Я другой. И помни ты меня, ты бы такое не говорила. — произносит Влас, и в его голосе звучит что-то новое — не угроза, а горькая уверенность.

Я замираю. Его слова будто открывают во мне какую-то трещину — тонкую, едва заметную, но болезненную.

— То есть ты хочешь сказать, что раньше я принимала тебя таким? С твоими играми, манипуляциями, одержимостью? — склоняю голову, всматриваясь в его лицо. — Что я любила тебя за это?

Он не отвечает сразу. Его пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

— Не знаю, — наконец говорит он. — Но ты не боялась меня.

— А теперь? — тихо спрашиваю. — Теперь я для тебя кто?

Влас делает шаг вперёд — на этот раз медленно, осторожно. Касается рукой моей щеки, тихо, но в то же время крепко, заставляя посмотреть в его глаза.

— Теперь ты даже больше. Ты та, кто выворачивает меня наизнанку, и, черт возьми, мне это нравится.

Его прикосновение обжигает. Я чувствую тепло его ладони, но не могу решить — отдёрнуться или поддаться этому странному, противоречивому ощущению. Внутри всё сжимается: где-то на краю сознания бьётся мысль о том, что я не должна ему доверять, но тело реагирует само, вопреки разуму.

— Ты говоришь так, будто это что-то хорошее, — шепчу, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Но то, как ты со мной обращался… Это не любовь. Это одержимость.

Влас чуть наклоняется ко мне, его дыхание касается моей щеки.

— Может, и одержимость, — не спорит. — Но я больше не могу без этого. Без тебя. Без твоих взглядов, твоих слов, даже без твоего недоверия. Оно будит во мне что-то… живое. То, что я давно считал мёртвым.

Я пытаюсь отстраниться, но его рука мягко, но настойчиво удерживает меня на месте.

— Отпусти, — прошу, но без прежней твёрдости.

— Не могу, — отвечает тихо. — И не хочу

В моменте его большое и горячее тело впечатывает меня в стену, а губы, с агрессией набрасываются на мой рот. Я замираю, дыхание перехватывает. По телу пробегает волна противоречивых ощущений: где-то внутри вспыхивает страх, но следом — странное, пугающее возбуждение.

Аделина.

Инстинктивно упираюсь руками в его грудь, пытаюсь оттолкнуть.

— Влас, остановись, — хрипло выдыхаю, когда он на мгновение отстраняется.

Он замирает, тяжело дыша. Его глаза — тёмные, почти чёрные — впиваются в мои. В них бушует что-то дикое, необузданное.

— Не могу... — Рычит. — Не могу и не хочу... Если я не получу тебя сейчас... Я просто умру. Слышишь? Я умру. Не убивай меня, мышка.

Его слова пронзают меня насквозь. В них — не просто страсть, а какая-то первобытная, животная потребность. И от этого становится по-настоящему страшно.

— Ты не умрёшь, — шепчу я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос дрожит. — Это глупости.

— Не смей так говорить! — Повышает голос. — Если я говорю, что я чувствую это, значит, я чувствую. Ты не можешь решить за меня. Не можешь чувствовать за меня. — Снова набрасывается, но на этот раз на мою шею. Крепкая рука сжимает её.

Я замираю. Страх ледяной волной прокатывается по спине. Дыхание сбивается, в груди всё сжимается. Но я заставляю себя посмотреть ему в глаза — прямо, твёрдо, несмотря на дрожь в коленях.

— Отпусти, — произношу тихо, но чётко. — Сейчас же.

Он не двигается. Его пальцы чуть сильнее сжимают кожу. В глазах — буря: ярость, отчаяние, боль.

— Влас, — повторяю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотри на меня. Ты делаешь мне больно. И не только физически. Ты разрушаешь всё, что между нами могло бы быть.

Его хватка чуть ослабевает. Он моргает, словно приходя в себя.

— Больно? — переспрашивает глухо. — Я не хотел…

— Но сделал, — заканчиваю. — И это самое страшное. Ты не контролируешь себя. Ты позволяешь своим эмоциям управлять тобой, а потом удивляешься, почему я боюсь.