Улыбаюсь уголком рта.

— Раздевайся, мышка. Пора тебя наказать. — Расстёгиваю бляшку на брюках, вытаскиваю кожаный ремень.

— Ты фильмов пересмотрел? — Хмурит милый носик. — Может, ты меня на поводок ещё прицепишь? — Вскидывает голову.

— Это позже, Аделина. Не спеши. Сейчас — раздевайся.

Она не двигается с места. Только взгляд становится ещё острее, будто она пытается прожечь во мне дыру.

— Нет, — говорит твёрдо. — Не стану.

Шаг вперёд. Останавливаюсь в шаге от неё. Достаточно близко, чтобы она уловила запах моего одеколона, почувствовала исходящую от меня угрозу.

— Ты не поняла, — произношу тихо, почти шёпотом. — У тебя нет права говорить "нет". У тебя вообще нет прав. Пока ты здесь — ты делаешь то, что я велю.

Аделина вжимается в стену, но взгляд не опускает.

— И что дальше? Ударишь меня? Снова запрёшь в подвале? — её голос дрожит, но она старается это скрыть. — Думаешь, это заставит меня подчиниться?

Подхожу вплотную. Наклоняюсь к её уху. Чувствую, как она вздрагивает.

— О, я найду способ, — шепчу. — Физическая боль быстро забывается. А вот страх — он остаётся. И я научу тебя бояться. По-настоящему.

Отстраняюсь, смотрю ей в глаза. Вижу, как в глубине зрачков мелькает искорка страха. Вот так. Теперь она начинает понимать.

— Последний шанс, — провожу кончиком ремня по её плечу. — Раздевайся. Или я сделаю это сам. И поверь, тебе не понравится, как я это сделаю.

Аделина закусывает губу. Вижу, как внутри неё идёт борьба: гордость против инстинкта самосохранения. Секунды тянутся, словно часы.

— Да пошёл ты! — Рявкает, и резко дёргается в сторону, но я успеваю её перехватить, бросаю на кровать.

— Я давал тебе возможность быть хорошим мышонком. — Тяну медленно, приближаясь к ней. Вижу, как она трясётся, но смотрит так воинственно, так злобно, что я получаю удовольствие, как гребаный торчок от дозы. Медленное, тягучее, но опасное, смертельное, болезненное.

Её глаза горят ненавистью.

— Ненавижу тебя, — шепчет сквозь зубы. — Ты монстр.

Улыбаюсь.

— О, ты даже не представляешь насколько, — наклоняюсь ближе. — Но знаешь, что самое забавное? Ты любишь этого монстра. Он нравится тебе настолько, что ты специально ведёшь себя как плохая девочка. Всё ещё надеешься меня переиграть. В этом твоя слабость.

Она пытается отвернуться, но я беру её за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза.

— А теперь моё самое любимое — часть, когда ты понимаешь, что всё рушится, но ты получаешь от этого удовольствие. — Наклоняюсь к её лицу и кусаю за нижнюю губу. Что самое странное — она не сопротивляется, не отшатывается. Она продолжает резать меня взглядом.

— Вот именно, — шепчу, едва касаясь губами её кожи. — Этот огонь в твоих глазах... Он не от ненависти. Он от страсти, которую ты пытаешься задушить, но у тебя выходит только подпитывать её.

Я медленно провожу языком по прикушенной губе, пробуя на вкус её дерзость, смешанную с чем-то куда более глубоким и пугающим для неё самой. Её дыхание сбивается — едва заметно, но я слышу всё. Каждое учащённое сердцебиение, каждый мимолётный вздох, который она так отчаянно пытается скрыть за маской холодного безразличия.

— Ты думаешь, что если будешь молчать и смотреть на меня как на врага, то останешься в безопасности, — отстраняюсь ровно настолько, чтобы снова видеть всё лицо целиком. — Но безопасность — последнее, что ты получишь рядом со мной. И, если быть честным, это последнее, чего ты хочешь на самом деле.

Я чувствую, как напряжение между нами достигает предела. Ещё немного, и струна лопнет, превращая наш словесный поединок в нечто совсем иное.

— Ну же, — провоцирую, слегка сжимая пальцы на её подбородке, но не причиняя боли. — Скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что презираешь меня. Но посмотри мне прямо в зрачки, когда будешь лгать. Давай, попробуй. Или ты боишься, что, произнеся это вслух, сама поверишь в то, что всё совсем иначе?

— По-шёл. Ты. Ко. Зёл! — Утыкается носом в мой. — Можешь делать со мной всё, что захочешь. Я никогда не буду играть по твоим правилам. Муж.

Её слова обжигают, как пощёчина, но в них нет настоящей злости — только отчаянное сопротивление тому, что происходит между нами. Она выплевывает их по слогам, чеканя каждое, и я почти чувствую, как вибрирует её голос, проходя сквозь нас обоих.

Я усмехаюсь, и этот звук больше похож на рычание. Слово "муж", брошенное в такой момент, звучит не как констатация факта, а как вызов, брошенный самому дьяволу.

— Муж, — повторяю, смакуя это слово, как дорогой, крепкий алкоголь. — Значит, вот как мы теперь играем? Переходим на личности?

Я не отпускаю её подбородок. Наоборот, притягиваю её ещё ближе, чтобы она не могла даже отвести взгляд. Её глаза расширены, но в них нет страха — только тот самый огонь, который я раздувал последние дни. Она дрожит, но не от холода, а от ярости, смешанной с чем-то неуправляемым.

— Ты можешь сколько угодно твердить, что не будешь играть по моим правилам, — мой голос становится вкрадчивым, тихим, но в нём отчетливо слышится обещание. — Но ты уже в игре. Ты здесь. Ты со мной. И каждое твоё "нет" только подтверждает, как сильно ты хочешь сказать "да".

Я наклоняюсь совсем близко, так, что наши носы сталкиваются снова, и я чувствую её жар.

— Ты так боишься потерять контроль, что готова сгореть в этом пламени вместе со мной, лишь бы не признать очевидного. Хорошо. Не играй по моим правилам. Придумай свои. Но помни: в этой спальне правила устанавливаю я. А ты… ты просто продолжай убеждать меня в своей ненависти. Это заводит меня даже больше, чем твоя покорность.

Я провожу большим пальцем по её нижней губе, настойчиво, чуть грубее, чем следовало бы, и добавляю почти шёпотом, прямо в её приоткрытый рот.

— Но когда ты наконец сдашься, — а ты сдашься, — не проси о пощаде. Я не умею её давать.

Влас.

— Ты слишком много о себе возомнил, Влас Добрынин. — Цепляется в мою руку и вкладывает в действие столько силы, что я поддаюсь, и мои пальцы соскальзывают с её подбородка. — Ты не нужен мне. Я не чокнутая, чтобы тащиться от того, что у тебя чердак потёк. Я живой человек. И я в твои игры играть не буду.

Отступаю на шаг, изучаю её взглядом. Неожиданно. Она не просто сопротивляется — она атакует.

Улыбаюсь — не насмешливо, а почти восхищённо.

— Последнее предупреждение — раздевайся. — Цежу, даже не думая прекращать эту игру.

— Последнее повторение — пошёл нахрен! — Имитирует мой тон.

Снова делаю шаг вперёд. Быстро, даже молниеносно. Опускаюсь к ней ближе, хватаю ворот рубашки, дёргаю в стороны. Пуговицы разлетаются по полу, ткань рвётся, обнажая красоту кружевного белья.

Аделина замирает на мгновение — всего на долю секунды, — а затем с силой толкает меня в грудь. От неожиданности я отступаю на шаг. Удивление проходит сразу же, и я хватаю её за лодыжку, притягивая к самому краю кровати. Цепляю джинсовые шортики, и дергаю вниз, оставляя мышку в одном нижнем.

Она шипит, как разъярённая кошка, пытается вырваться, но я прижимаю её к матрасу, удерживая за плечи. До боли, крепко, чтобы показать: сопротивление бесполезно.

— Ты всё ещё не поняла, — цежу сквозь зубы. — Ты можешь царапаться, кусаться, брыкаться — но итог будет один. Ты здесь. Ты со мной. И ты сделаешь то, что я скажу.

Аделина задирает подбородок, смотрит прямо в глаза. В её взгляде — ни капли страха. Только ярость и вызов.

— Ты слишком ценна, чтобы ломать окончательно. Но достаточно упряма, чтобы учить. И я научу тебя уважать границы. Твои и мои.

— Чёртов психопат! — снова выплёвывает, бросая в меня всю цистерну своего яда.

Сажусь на кровать и цепляю её за талию, легко укладывая животом на свои колени. Девочка продолжает брыкаться, дёргается, но это бесполезно. Силы не равны, и в итоге она сдаётся, расслабляясь.