— Как скажешь, муж, — бросает через плечо с ядовитой иронией.

Улыбаюсь про себя. Она сдалась. Пока не до конца. Пока только на одну ночь. Но это начало.

Аделина.

Влас спит, прижав меня к себе так крепко, словно я лучшее, что случалось в его жизни. Но это не так. И его объяснение кажется мне по-детски глупым или даже слабоумным. Я же память потеряла, а не мозг. Если я, как он говорит, была готова на разные извращения, анальный секс и петтинг, тогда какого чёрта я не отдала ему девственность? Тупее было бы, только если бы он сказал мне, что она у меня заросла за пару недель.

Но я благополучно сделала вид, что поверила в этот бред, ведь если он меня обманывает, нужно быть хитрой лисой, а не напористым медведем.

Осторожно, едва дыша, пытаюсь высвободиться из его хватки. Его рука тяжёлая, горячая — лежит поперёк моей талии, будто цепь. Медленно, миллиметр за миллиметром, отодвигаюсь к краю кровати. Но не выходит.

Осторожно поворачиваюсь в его объятиях — так, чтобы видеть его лицо. В свете ночника черты смягчились, дыхание ровное, спокойное. Он выглядит почти… обычным. Не властным хозяином положения, не манипулятором, а просто мужчиной, который спит.

И всё же он лжёт. Лжёт уверенно, нагло, будто правда верит в свои слова. Но зачем? Что он скрывает?

Он думает, что всё под контролем. Что он выиграл. Что я сдалась.

Медленно провожу кончиками пальцев вдоль его предплечья — едва касаясь, почти невесомо.

Интересно, что будет, если я сбегу?

Но нет. Торопиться нельзя. Один неверный шаг — и он станет ещё жёстче, ещё подозрительнее. А мне нужно время. Время, чтобы понять, кто я на самом деле. Что было до аварии. Почему я не подпускала его ближе? Целый год. Целый год в браке и у нас ничего не было до вчерашнего дня? Почему? Я была пленницей, как и сейчас? Или... Или что-то ещё?

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Спокойно. Дыши ровно. Притворяйся. Играй.

Вспоминаю его слова: «Ты не пешка. Ты — мой вызов. Мой наркотик». В них было что-то искреннее. Что-то, что не вписывалось в его обычную маску холодного расчёта. Может быть, в этом — ключ? Если он действительно так одержим мной, значит, можно использовать это против него.

Но как?

Мысленно перебираю варианты. Попытка побега сейчас — провал. Открытый бунт — ещё хуже. А вот тихое сопротивление, постепенное подтачивание его уверенности в своём контроле… Да. Это может сработать.

Его дыхание щекочет мою шею. Тепло его тела проникает под кожу, и вопреки всему мне… не противно. Где-то глубоко внутри просыпается странное чувство — не страх, не отвращение, а что-то другое. Что-то, напоминающее о том, что когда-то я, возможно, действительно его любила.

Или это просто амнезия играет со мной злую шутку?

Резко отгоняю эту мысль. Нельзя поддаваться. Нельзя верить. Пока я не узнаю правду — я не могу доверять ни ему, ни даже себе.

Ещё раз провожу пальцами по его руке — на этот раз чуть сильнее, ощутимее. Он чуть улыбается во сне. Забавно. Он даже сейчас реагирует на мои прикосновения. Значит, я всё-таки имею над ним какую-то власть. Пусть неочевидную, пусть хрупкую — но имею.

Решаю для себя: я не буду бежать. По крайней мере, пока. Я останусь. Буду рядом. Буду слушать, наблюдать, запоминать. И в тот момент, когда он меньше всего этого ждёт, я нанесу удар.

Ты думаешь, что победил, Влас. Но игра только начинается. И на этот раз я выбираю правила.

Постепенно дыхание выравнивается. Усталость берёт своё. Я всё ещё в его объятиях, всё ещё рядом, но теперь — с ясным планом в голове.

Засыпаю, но сон мой неглубокий. Насторожённый. Я готова проснуться в любой момент — если он попытается что-то сделать, если попытается снова переступить черту.

Утром я открою глаза и улыбнусь ему. Спокойно, мягко, почти нежно. И он решит, что я сдалась.

Пусть так. Пока он верит в это — у меня есть время.

Сон, пришедший ко мне с утра, оставляет неприятные впечатления. Чёткая картинка аварии. Я еду по трассе, зачем-то выворачиваю руль, делаю какой-то манёвр, а затем у грузовика спереди отцепляется бочка с цементом и летит прямо на меня.

Я кричу, но звук застревает в горле. Пытаюсь увернуться, дёргаю руль, но уже поздно. Удар. Грохот. Мир переворачивается. Стекло сыплется, металл скрежещет, и всё вокруг заливает серая, вязкая масса.

Резко открываю глаза, хватая ртом воздух. Сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Ладони мокрые, спина прилипла к простыне.

Лежу неподвижно, пытаясь отдышаться. Сон был слишком реальным. Слишком детальным. Это не просто фантазия. Это воспоминание.

Осторожно поворачиваю голову. Влас всё ещё спит рядом, лицо расслаблено, дыхание ровное.

Что я уже помню? Лишь аварию. Полностью, детально. И взрослого мужчину с добрыми, как мне кажется, глазами. Может, он мой какой-то родственник? Власу нельзя доверять, а значит, и я могу быть не сиротой.

Мне нужно вспомнить больше. Нужно больше триггеров, но где их взять? Вчера я подумала, что близость с Добрыниным возродит во мне старые воспоминания о нас, но нет, ничего. Только ощущение потери чего-то ценного.

Прикрываю глаза, снова погружаясь в образ мужчины с добрыми глазами. Он стоит у окна, в руках чашка — кажется, кофе. Свет падает на седину в висках. Он улыбается, и в этой улыбке — тепло, которое я, кажется, чувствовала когда-то как само собой разумеющееся. Отец? Дядя? Наставник?

Почему я не спросила Власа о своей семье? Потому что боялась услышать ложь? Или потому что подсознательно знала — он не скажет правды?

Оглядываю комнату — медленно, внимательно. Каждая деталь может стать ключом. Фотографии на полках? Нет, их здесь нет. Картины? Только абстрактные полотна — ничего личного. Книги? В основном бизнес-литература, пара детективов. Ничего, что могло бы напомнить мне о прошлом.

Взгляд останавливается на шкатулке на комоде. Небольшая, деревянная, с резным узором. Я её раньше не замечала. Чья она? Что в ней?

Осторожно выбираюсь из кровати, стараясь не шуметь. Делаю шаг к комоду. Ещё один. Шкатулка близко.

Рука тянется к крышке. Открыть сейчас? Пока Влас спит? Но что, если там ничего важного? Или, наоборот, что-то, что он тщательно скрывает?

— Рыться в чужих вещах — моветон. — Сонный голос мужчины заставляет вздрогнуть. — Но ты можешь открыть, если хочешь.

Замираю с протянутой рукой, медленно оборачиваюсь. Влас лежит на боку, опираясь на локоть, и смотрит на меня. В глазах — не гнев, а что-то похожее на… любопытство? Или вызов?

— Я… — начинаю, лихорадочно подыскивая оправдание, — просто рассматривала узор. Красивая резьба.

Он приподнимает бровь.

— Правда? И поэтому твоя рука так уверенно тянулась к замку?

Молчу, чувствуя, как щёки заливает краска. Прокололась. Глупо. По-детски.

Влас садится на кровати, потягивается.

— Давай, открывай. — Кивает на шкатулку. — Не бойся, там не горстка смертоносных тараканов.

Молчу, прокручивая замок и открывая шкатулку. В ней ничего такого, что я уже успела представить в своей голове. Колода покерных карт, старые "Ролексы" и военная медаль.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Аделина.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Я замираю, пальцы всё ещё лежат на краю шкатулки. В голосе Власа — непривычная, почти болезненная нотка. Он не злится, не насмехается, как я ожидала. В его глазах мелькает что-то уязвимое, почти детское.

— Прости, — тихо говорю, не зная, что ещё сказать. — Я не хотела лезть в личное.

Он пожимает плечами, но взгляд остаётся задумчивым.

— Ничего страшного. Ты имеешь право знать, с кем живёшь. Ты же моя жена.

Эти слова заставляют меня насторожиться. Имею право? Раньше он никогда не говорил так открыто. Что это — новая тактика? Или искренность?