Вокруг нас гости расступаются, образуют круг. Кто-то аплодирует, кто-то подпевает, кто-то снимает на телефон. Но нам всё равно. Есть только музыка, его руки на моей талии, наши взгляды — и ощущение, что всё наконец встало на свои места.

— Невеста не будет против, если после танца мы ненадолго спрячемся в беседке за домом и я её трахну как следует хорошему мужу? — Закусывает мочку уха. Музыка как раз прекращается, и я киваю, закусывая губу.

Влас улыбается — по-хищному, но в то же время так нежно, что сердце пропускает удар. Он берёт меня за руку и, не оборачиваясь на гостей, ведёт через зал к боковой двери, ведущей в сад.

Мы выскальзываем в прохладную вечернюю тишину. Воздух пахнет цветами и свежей травой, вдали мерцают гирлянды, протянутые между деревьями. Беседка в глубине сада — именно такая, как я люблю: увитая плющом, с мягкими подушками на скамьях и видом на пруд с лилиями.

Как только мы оказываемся внутри, Влас закрывает дверь, поворачивается ко мне и притягивает к себе.

— Наконец-то, — шепчет, проводя пальцами по моей щеке. — Только ты и я. Как и должно быть.

Целую его в ответ — сначала легко, потом глубже, отдаваясь моменту. Его руки скользят по моей спине, прижимают крепче.

Обнимаю его за шею, прижимаюсь всем телом. Вдалеке доносятся звуки музыки, смех гостей, но здесь, в этой беседке, есть только наше дыхание, стук сердец и ощущение абсолютного, безоговорочного счастья.

Аделина.

— Я буду извиняться перед тобой всю жизнь, моя любимая. Каждый день, каждую секунду. Я виновата перед тобой. Я не должна была говорить ему этот чёртов адрес. И я больше всех хотела, чтобы ты побывала на моей свадьбе, понянчилась с Олеськой, узнала моего Власа... Я реву, а Добрынин просто молча прижимает меня к себе. Но ты здесь, и это только моя вина...

Холод кладбищенского воздуха пробирает до костей. Но мне не холодно. Мне больно. Каждый раз, когда я прихожу к ней, мне больно. Но она меня отпускает. Ведение прекратились, и мне легче. С каждым днём. С каждым приходом сюда.

Смотрю на фотографию на памятнике — она улыбается, как всегда. Длинные волосы, ямочки на щеках, взгляд, полный тепла. Моя лучшая подруга. Моя Глаша.

Влас стоит рядом, не отпускает мою руку. Его молчание — не равнодушие, а понимание. Он знает: слова здесь не нужны. Нужно просто быть рядом.

— Она бы порадовалась за нас, — шепчу, вытирая слёзы. — Правда?

— Конечно, — тихо отвечает Добрынин. — Она любила тебя больше всего на свете. И хотела бы видеть тебя счастливой.

— Я счастлива, — киваю. — С тобой. С Олеськой. Но без неё... Это как будто часть меня всё ещё здесь, рядом с ней.

— Это нормально, — Влас поворачивается ко мне, берёт за плечи. — Память — это не груз. Это связь. Она не оборвалась со смертью. Ты всё ещё можешь с ней говорить. Делиться. Помнить.

Смотрю на памятник ещё раз. В груди всё ещё тяжело, но уже не так, как раньше. Боль не ушла, но она перестала быть удушающей.

— Теперь к отцу. — Выдыхаю с хрипом. — Я знаю, ты считаешь, он заслужил... Но он мой отец.

— Идём, мышка. Я буду делать всё, что заставляет тебя чувствовать себя лучше.

Моего отца убили через год после того, как я родила Олесю. Очередные разборки. Он опять куда-то влез и получил по заслугам. Но я его любила. И люблю. Он всё-таки мой отец.

Подходим к скромному памятнику. Никаких пафосных надписей — только имя, даты жизни и маленькая гравировка в виде шахматной фигуры: отец обожал шахматы, учил меня играть с детства. Помню, как он терпеливо объяснял ходы, а я всё норовила передвинуть ферзя как коня. Он смеялся, целовал меня в макушку и говорил: "Ладно, принцесса, давай по новым правилам".

Опускаюсь на колени, провожу пальцами по холодным буквам. Воспоминания накатывают волной: вот он ведёт меня в первый класс, вот учит кататься на велосипеде, вот строго отчитывает за двойку по математике… Да, он был далёк от идеала. Да, его выбор привёл его сюда. Но он был моим отцом — со всеми ошибками, слабостями и редкими, но такими тёплыми моментами любви.

— Привет, папа, — шепчу, и голос не дрожит. — Я пришла. Привела с собой Власа. Ты бы разозлился, что он тут. Но привыкай. Мы теперь всегда вместе. Олеську приведу через пару лет. Ей ещё рано на всё это смотреть.

Влас стоит чуть поодаль, даёт мне время. Я чувствую его присутствие — тихое, надёжное. Он не торопит, не вмешивается. Просто ждёт.

Улыбаюсь сквозь слёзы.

— У меня всё хорошо, папа. Правда. Влас… он не идеален, но он старается. И он любит меня — по-настоящему. Не за что-то, а просто так. И Олеська… она чудо. Такая живая, любопытная, смешная. Ты бы её обожал. Она уже читает, считает до ста и мечтает стать космонавтом.

Опускаю ладонь на землю рядом с памятником, словно хочу передать эти слова прямо ему.

— Готова идти? — спрашивает мягко.

— Да, — киваю. — Теперь точно готова.

Он чуть сжимает мою руку, и мы поворачиваемся, чтобы уйти. Я бросаю последний взгляд на памятник.

Мы идём прочь от могилы, и с каждым шагом тяжесть в груди становится легче. Не исчезает совсем — она и не должна, — но перестаёт давить. Я отпускаю прошлое, но не забываю его. Оно стало частью меня, но больше не управляет мной.

— Куда теперь? — Спрашиваю тихо, кайфуя от близости своего мужа. Он сумасшедший, жесткий, резкий, иногда грубый, и очень горячий. Он псих. Полный псих. Но мой. Мой любимый. Мой нежный. Просто мой.

— Заберём Олеську, чемоданы и в аэропорт. Мальдивы ждут. — Влас улыбается, чуть прищуривается, и в этом взгляде — столько предвкушения, что у меня перехватывает дыхание.

— Мальдивы… — повторяю, пробуя слово на вкус. — Солнце, песок, океан… И мы втроём.

— Именно, — он притягивает меня ближе, шепчет на ухо. — Никаких встреч, никаких звонков, никаких "надо разобраться". Только ты, я, Олеся и бесконечное "можно". Можно спать до обеда, можно есть мороженое на завтрак, можно строить замки из песка и не думать о том, что было вчера или будет завтра.