Его слова будто пронзают меня насквозь. Внутри всё сжимается — от боли, от растерянности, от какой-то отчаянной надежды, которую я так долго пыталась задушить.

Я хочу остаться с ним. Хочу попробовать быть чем-то полноценным. Попробовать изменить его. Или... Или я не хочу его менять?

Может, дело не в том, чтобы переделать его под какой-то идеальный образ? Может, нужно принять его — со всеми его ошибками, страхами, одержимостью? Но не как тирана, а как человека. Человека, который, кажется, впервые в жизни готов быть уязвимым.

— Я люблю тебя... - шепчет, подхватывая меня на руки. Несёт к дивану и укладывает на него, ложась рядом. — Я одержим тобой. Я хочу тебя. Ты — всё для меня. Теперь.

У меня перехватывает дыхание. Его слова звучат непривычно — без пафоса, без угроз, без привычной самоуверенности. Просто правда. Голая, неприкрытая.

— Но как я могу тебе верить? — шепчу, и голос дрожит. — Ты столько раз лгал. Столько раз использовал меня. Ты похитил меня, Влас. Заставил жить по твоим правилам. Как я могу просто взять и забыть это?

Он опускает глаза, сжимает кулаки, будто борется с самим собой.

— Не надо забывать, — говорит он твёрдо. — Я не прошу тебя стереть прошлое. Я прошу дать мне шанс создать что-то новое. Настоящее. Без лжи. Без манипуляций.

— Я хочу поговорить с отцом. — Выдыхаю. — Дай мне с ним поговорить, и потом я решу.

— Ты не бросишь меня? — Он поднимает на меня взгляд, и его глаза... Они полны слёз. Впервые за всё это время я вижу его таким... Таким слабым. Таким уязвимым. Таким другим.

Сердце сжимается. Этот взгляд выбивает почву из-под ног. Я привыкла видеть Власа жёстким, непреклонным, почти безжалостным. А сейчас передо мной — человек. Просто человек, который боится потерять то, что стало для него важнее всего.

— Не брошу, — отвечаю тихо, почти неслышно. Обещание даётся мне слишком легко, будто я только этого и хотела. — Но мне нужна свобода. Мне нужно поговорить с отцом, нужна моя работа, мои друзья. Но и ты... Ты тоже нужен мне.

Влас замирает. В его глазах — смесь недоверия и робкой надежды. Он словно боится поверить в то, что слышит: будто одно неверное движение — и я исчезну, а эти слова растворятся, как дым.

— Свобода… — повторяет, пробуя слово на вкус. — Я привык контролировать, держать всё под рукой. Держать тебя под рукой.

— Но? — Протягиваю в надежде.

— Но я согласен. Хорошо. — Выдыхает с тяжестью. — Назначу Лукину встречу на шесть часов. Договорились? Но только на мое... нашей территории.

— Хорошо. — Киваю довольно. — Спасибо. — Притягиваю его лицо к себе и целую. Так глубоко и нежно, чтобы он понял, что когда он даёт мне то, чего я прошу, я становлюсь ближе.

Прижимаюсь к нему ближе. Впервые за всё это время я не чувствую себя пленницей. Не ощущаю стены вокруг. Вместо этого — странное, волнующее ощущение начала. Нового этапа.

К шести я успеваю принять ванную, приготовить Власу свой фирменный яблочный пирог, и собраться. Нужно чтобы отец видел, что я здесь — в безопасности. Хотя его мнение — это последнее, что меня вообще когда-то волновало. Отец редкостный урод, но он мой отец.

— Я буду в кабинете, — говорит Влас, когда автомобиль отца заезжает на охраняемую территорию особняка. — Как и обещал — не стану вмешиваться. Но если что-то пойдёт не так…

— Я дам знать, — перебиваю его. — Обещаю. Но я должна сделать это сама.

Он кивает, делает шаг назад.

— Удачи, — шепчет.

Улыбаюсь ему — искренне, без тени сомнений.

Я сама встречаю папу. Выхожу на крыльцо и вижу, как вытягивается от удивления его лицо. Он застывает на мгновение, потом быстро берёт себя в руки — привычная маска невозмутимости возвращается на место. Но я успела заметить: он не ожидал увидеть меня такой. Спокойной. Уверенной. Не испуганной.

Отец выходит из машины, поправляет пиджак, делает несколько шагов ко мне. Охранники остаются у автомобиля — он машет им рукой, приказывая держаться на расстоянии.

— Аделина? — голос звучит ровно, но я слышу в нём нотку напряжения. — Ты… выглядишь хорошо.

— Спасибо, папа, — отвечаю спокойно. — Пройдём внутрь? Нам есть о чём поговорить.

Он слегка хмурится, изучает меня взглядом — так, как делал всегда, пытаясь найти слабые места, просчитать следующий шаг. Но сейчас я не чувствую себя шахматной фигурой в его игре.

— Хорошо, — кивает наконец. — Поговорим.

Мы заходим в дом. Я веду его в гостиную. Садимся на диван друг напротив друга, прислуга приносит чашки с кофе. Внутри меня всё дрожит, но я стараюсь не показывать этого — выпрямляю спину, складываю руки на коленях, смотрю отцу прямо в глаза.

— Разве ты не должна быть у Власа на привязи? — В его голосе звучит странное пренебрежение, и мне даже интересно, действительно ли он хотел отдать за меня бизнес. Или это была лишь какая-то уловка для Власа.

Делаю глубокий вдох, беру чашку кофе — руки чуть дрожат, но я крепко держу фарфоровую ручку. Отпиваю глоток, ставлю чашку на блюдце с едва слышным звоном.

— Больше нет, — отвечаю спокойно, почти равнодушно. — Я не вещь, чтобы меня привязывать. И не пешка в ваших играх.

Отец усмехается, откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди.

— Игры? — переспрашивает он. — Ты слишком упрощаешь. Это не игры, Аделина. Это жизнь. Бизнес. Выживание. — Уверенно. — И мне кажется, что ты предала меня. Обманула, подыгрывая этому отпрыску. Это так, Адель?

Внутри всё закипает, но я держу лицо. Не позволю ему снова загнать меня в угол, выставить виноватой.

— Он меня похитил! Тебе ли этого не знать! — Выплясываю. Разговор пошёл не в ту сторону, это очевидно.

— И поэтому ты не в подвале, умоляющая о помощи, а здесь — ведёшь себя как хозяйка. — Цедит тихо.

— То есть лучше бы я была в подвале? На привязи? Изнеможенная? — мой голос дрожит от возмущения, но я заставляю себя говорить чётко и твёрдо.

Отец скрещивает руки на груди. Его взгляд — холодный, оценивающий, будто он раскладывает меня по полочкам, просчитывает ходы.

— Нет. Но почему так? Почему ты здесь? Почему он тебя отпустил?

— Потому что он любит меня. — Смотрю на папу. Тот лишь саркастично ухмыляется.

— Он? Добрынин? Он не человек. Он не может любить. А ты... Не можешь предать меня. Так что... Ты сейчас собираешься и едешь со мной домой. Игры закончились.

Внутри всё закипает. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, но заставляю себя оставаться на месте — не дёргаться, не отступать.

— Я не собираюсь никуда ехать, — отвечаю твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — И это не "игры". Это моя жизнь. И я сама буду решать, где мне быть. С кем мне быть.

Отец резко встаёт, делает шаг ко мне. Его лицо искажает гримаса раздражения.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — произносит он жёстко. — Ты под влиянием. Под его влиянием. Он запудрил тебе мозги.

— Да что ты?! — Ору. — Ты чем лучше? Ты всю жизнь это делаешь. Но он... Он хотя бы любит меня!

— Я тоже тебя люблю. Именно поэтому мы едем домой. — Встаёт, хватает меня за руку. — Я подготовился, милая. На этот раз подготовился. Если ты не встанешь сейчас и не поедешь со мной, сюда ворвётся несколько дюжин заряженных людей, и твоему Власу конец. Ему, его империи и его эго. Ты меня поняла?

— Поняла! — Рявкаю. Не верить ему у меня повода нет. Я знаю, на что он способен. К сожалению, знаю.

Аделина.

Разворачиваюсь и иду к двери, ведущей в коридор. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Знаю: то, что я собираюсь сделать, может всё испортить. Но я не могу по-другому.

Открываю дверь и выхожу в кабинет. Влас стоит у стены, скрестив руки. Он сразу замечает моё состояние — бледность, дрожащие губы, напряжённую позу.

Подхожу ближе, беру его за руку.

— Мне нужно уехать с ним, — шепчу быстро.

— Мышка... — Хрипло. Сжимает мою руку до боли. — Ты обещала... Сказала не бросишь меня.