Он резко моргает, будто выныривает из какого-то транса. На лице мелькает растерянность, затем — искреннее раскаяние.

— Ты просто охуенно выглядишь. Очень красивая. — Пожимает плечами, и будто быстрее желая избавиться от появившегося наваждения, заныривает в воду.

Я остаюсь стоять у края бассейна, наблюдая за тем, как расходятся круги на поверхности воды. Внутри — смесь чувств: облегчение от того, что он отступил, но и лёгкая горечь: почему ему так сложно говорить иначе? Почему даже искренний комплимент неизбежно соседствует с этой пугающей жадностью?

Влас выныривает в нескольких метрах от меня, зачесывает от лица мокрые волосы и смотрит прямо на меня. В его взгляде больше нет того голодного блеска — только лёгкая усталость и какая-то новая ясность.

Подплывает ближе, протягивает мне руку. Смотрю на неё заворожённо, будто застыла. Хочется. Хочется взять её и отдаться полностью ветру. Делать так, как он подсказывает. Но что-то всё ещё отчаянно не хочет ему верить. Куча нераскрытых тайн, ложь, в которой он так и не признался, и очень странные обстоятельства нашего брака.

— Доверься мне... — Тянет ладонь ближе. — Я больше не сделаю тебе больно, обещаю. По крайней мере, пока ты сама того не попросишь. — Улыбается.

— Такого я не попрошу. — Обнимаю его ладонь своей, выдыхаю. Всё будет нормально. Он же твой муж...

— Посмотрим... — Подмигивает и резко дёргает на себя.

Зажмуриваюсь, ожидая резкого погружения в воду, но его не происходит. Влас ловит меня и притягивает в объятия, прижимая максимально близко к своему горячему телу.

Чувствую биение его сердца — частое, неровное, совсем не такое, как обычно. Его дыхание касается моего виска, а руки держат крепко, но бережно — не так, как раньше, когда хватка была почти железной, подавляющей. Сейчас в этом объятии нет попытки подчинить — только желание быть рядом, поделиться теплом.

Открываю глаза. Мы стоим почти по грудь в воде, вокруг — мерцание фонариков, отражённое в ряби на поверхности. Влас смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде — смесь нежности, тревоги и какой-то почти детской надежды.

— Так приятно чувствовать твою кожу на своей... — Шепчет, касаясь губами моего уха. — У меня внутри бушует буря, и я не могу с ней совладать. Хочется только поддаться.

— Поддаться, значит взять меня силой? — Слова вылетают изо рта со стоном, и мне становится очень стыдно.

— Смотря что ты имеешь в виду. — Улыбается. Я чувствую его улыбку на своей коже. — Сейчас я хочу напоить тебя вином и целовать до самого рассвета.

— Да ты сегодня романтик. — Пытаюсь отшутиться, чтобы разрядить напряжённый воздух вокруг нас, который можно резать ножом. Но у меня не получается. Волна жара уже начала ползти по телу, расползаясь от живота в разные стороны. Сердце ускорило ритм, а губы... Губы непроизвольно разомкнулись, будто в приглашении.

Влас.

Одержимость. Моя одержимость. Теперь я могу описать дочь моего врага только этим словом. Мозг расправился, тело не слушается, а сердце, что всегда находилось под коркой толстого льда, сейчас бьётся как неугомонное. Что это за игра? Игра, которую я проигрываю.

Я чувствую её дыхание на своей коже, слышу, как участился её пульс — он отзывается эхом в моих висках.

Аделина чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. Её глаза — тёмные, расширенные — смотрят прямо в душу. В них читается всё: и зарождающееся доверие, и остаточный страх, и что-то ещё, едва уловимое… желание?

Я замираю, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Её губы чуть приоткрыты, дыхание неровное — такое же сбившееся, как и моё. Вода вокруг нас едва колышется, отражая мерцание фонариков, а между нами будто натянута невидимая струна, вибрирующая от напряжения.

— Я сейчас тебя поцелую. — Констатирую, наблюдая за её реакцией. Пусть только покажет, что она не против, промолчит, и я выпью её до дна.

Аделина не отводит взгляда. В её глазах — целая буря: страх, сомнение, но и что-то ещё, горячее, живое. Она не делает ни шага назад. Не говорит "нет". Просто замирает, словно ждёт — или позволяет случиться тому, что должно.

Секунды растягиваются, как резина. Я вижу, как трепещут её ресницы, как чуть вздрагивают губы, будто она сама не может решить, чего хочет больше — отстраниться или податься вперёд.

Медленно, очень медленно наклоняюсь к ней. Держу дистанцию — даю последний шанс остановить меня.

Осторожно, почти невесомо, касаюсь её губ. Не требуя, не захватывая — просто предлагая. Жду, что она отстранится, что всё рухнет в последний момент…

Но мышка не отстраняется.

Наоборот — её пальцы едва заметно дрожат, когда она кладёт ладонь мне на плечо. Лёгкое, почти робкое прикосновение — и оно значит больше, чем любые слова.

Я углубляю поцелуй — медленно, бережно, стараясь передать всё, что не могу сказать вслух. Или не хочу.

Вода мягко покачивает нас, фонарики мерцают над головой, а мир вокруг будто перестаёт существовать. Есть только она, её дыхание, её тепло, её доверие — такое хрупкое, такое драгоценное.

Когда мы отстраняемся, Аделина всё ещё смотрит на меня — не испуганно, не настороженно, а… по-новому. В её глазах больше нет прежней настороженности. Только удивление, лёгкость и что-то, похожее на радость.

— Ты… — начинает она, но замолкает, будто не может подобрать слов.

Улыбаюсь — искренне, облегчённо.

— Да?

Аделина делает глубокий вдох.

— Продолжай.

Внутри всё вспыхивает от этих слов. Я словно взрываюсь. Изнутри, снаружи, посередине. Разлетаюсь на кусочки.

Подхватываю её под бёдра, прижимаю к себе, сжимая упругие ягодицы, врываюсь в её рот языком. На этот раз не нежно, не мягко, нет. Жадно, первобытно. Так, как я люблю. Как я хочу. Как привык.

Её руки обвивают мою шею, пальцы путаются в мокрых волосах. Она отвечает на поцелуй с той же страстью, с тем же голодом, будто столько времени сдерживала себя и теперь наконец отпустила все тормоза.

Стонет мне в губы — звук низкий, хриплый, полный наслаждения, — и этот стон пронзает меня насквозь, отдаётся где-то в животе горячей волной. Её тело прижимается ко мне вплотную, гибкое и податливое, и я чувствую, как она дрожит — не от страха, а от возбуждения.

— Влас… — выдыхает она, на мгновение отрываясь от моих губ, чтобы тут же прижаться снова, ещё сильнее. — Да…

Её ногти слегка царапают кожу на затылке, и это только распаляет меня ещё больше. Вода вокруг нас колышется, плещется о бортики бассейна.

Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть на неё: глаза полузакрыты, губы распухли от поцелуев, дыхание рваное, прерывистое. Она прекрасна — такая живая, настоящая, отдающаяся моменту без остатка.

— Ты… — хрипло начинаю, но она не даёт договорить.

— Не останавливайся, — шепчет, проводя губами по моей щеке, спускаясь к шее. — Пожалуйста…

И я не останавливаюсь. Обхватываю её крепче, приподнимаю чуть выше, прижимаю спиной к бортику бассейна. Её ноги обвивают мою талию, и теперь мы полностью сливаемся в этом безумии — вода, жар тел, прерывистые вздохи, шёпот, стоны.

Не размыкая нас, не размыкая поцелуй, я выношу её на берег, бережно укладывая на шезлонг. Начинаю стягивать мокрый купальник — ткань липнет к коже, но я действую неторопливо, давая ей возможность остановить меня, если она передумает.

Аделина не останавливает. Вместо этого приподнимает бёдра, помогая мне, и тихо стонет, когда мои пальцы скользят вдоль её бока. Её дыхание сбивается ещё сильнее, а глаза полны желания. Чистого, откровенного, взаимного.

Я целую её ключицу, спускаюсь ниже, к изгибу шеи, ощущая, как под моими губами пульсирует вена. Кожа Аделины горячая, солёная от воды, пахнет лавандой и чем-то неуловимо своим — таким, что голова идёт кругом.

Медленно провожу ладонью вдоль её бедра, поднимаясь выше, задерживаясь на изгибе талии. Она выгибается навстречу, тихо всхлипывает, когда мои губы касаются её груди. Вывожу языком сначала вокруг одного соска, затем вокруг другого. Мышка стонет, тихо, прерывисто. Закрывает лицо руками, словно ей стыдно, но снова и снова поглядывает сквозь пальцы.