Меня уже колошматит. Бьёт крупная дрожь. Мутит.

— Ты не виновата... — Повторяет снова. — Ты доверчивая, наивная. Вот и всё.

— Но моя наивность стоила ей жизни...

— Тшшш... — Большие руки Власа обнимают моё лицо. Он притягивает мою голову к себе. Целует. И это не нежный поцелуй, не страстный. В нём — вся боль, которую он, кажется, чувствует вместе со мной. В нём — обещание, что я больше не одна.

От неожиданности замираю на мгновение. Но не отталкиваю. Потому что в этом поцелуе нет желания воспользоваться моей слабостью — только попытка передать часть своей силы.

Дрожь не проходит, но теперь она другая — будто внутри что-то ломается, освобождая место для чего-то нового.

— Мышка... — Шепчет ласково. Но я не верю… Не хочу верить в эту нежность. — Я понимаю, что тебе и так тяжело сейчас, понимаю, что сделаю только хуже, но... Твоя память возвращается, и я хочу рассказать тебе всё сам. До этого.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт...

— Что рассказать? — Играю дурочку.

— Ты не моя жена. — Выдыхает. — Не была ей до амнезии. Я поженил нас, когда ты начала интересоваться документами. — Раскрываю глаза от удивления. Якобы от удивления. И злюсь, потому что мой план теперь не пройдёт. И одному Богу известно, почему он решил признаться. Испугался? Вероятно. — Я похитил тебя из больницы. Украл, чтобы шантажировать твоего отца. Но... Но свихнулся на тебе. Поехал.

— Влас... — Голос дрожит, но лишь от того, что я не понимаю. Зачем он рассказывает мне это? Почему признаётся?

— Твой отец владеет проектом, который принадлежал моему отцу. Он убил его. Убил, чтобы прибрать всё к рукам. А я... Я хотел убить тебя. Авария. Это я её подстроил. Ты могла умереть. Из-за меня.

— Я не умерла лишь потому, что мне привиделась Глаша. Я помню эту часть. Она появилась на дороге, и из-за этого я вывернула руль заранее. — Выдыхаю.

— И я рад... Рад, что ты жива. Ведь сейчас мне на всё плевать. На проект, на смерть отца. Мне больше ничего не нужно. Ничего, кроме тебя.

Аделина.

— Мне... Мне нужно уехать... — Хлюпаю носом. Смысл притворяться? Строить планы? Играть. Он уже всё вывалил, а значит, шанса на спасение через стратегию нет. Только мольба. — Я не приму это, Влас. Не смогу принять.

— Нет. — Уверенно, спокойно, тихо.

— Что? — Глаза щиплет от слёз, всё нутро заходится дрожью.

— Я сказал нет. Ты никуда не уедешь. Ты останешься со мной. Подле меня. Подо мной.

Внутри всё обрывается. Воздух будто высасывают из комнаты — не могу вдохнуть. Его слова бьют сильнее пощёчины, отрезвляют, вырывают из тумана отчаяния и боли.

— Ты… ты не можешь так, — шепчу, отступая на шаг. — Ты не можешь держать меня силой. После всего, что сказал… после того, что ты сделал.

Влас медленно поднимается с места, делает шаг ко мне. Движения плавные, почти ленивые, но в них чувствуется стальная решимость.

— Могу, — отвечает ровно. — И буду. Потому что теперь я знаю: если отпущу — ты исчезнешь. Навсегда. А я… я не готов снова тебя потерять. Даже если ты будешь меня ненавидеть.

— Ненавидеть? — срываюсь на полусмех, полувсхлип. — Да я уже ненавижу! Ты подстроил аварию! Хотел убить меня! Использовал, лгал, похитил… И теперь говоришь, что "не готов потерять"? Это не любовь, Влас. Это одержимость. Болезнь!

Он замирает на мгновение. В глазах — вспышка боли, но она тут же гаснет, сменяясь холодной твёрдостью.

— Может, и так, — признаёт ровно. — Но это моя болезнь. И я не стану от неё лечиться. Ты — моя. Была моей с того момента, как я впервые увидел тебя. И будешь моей до конца.

— До конца? — повторяю глухо. — До какого конца, Влас? До того, как ты окончательно сломаешь меня? Или до того, как я перестану дышать?

Он резко делает ещё шаг, но не хватает меня, не пытается схватить. Просто стоит совсем близко, смотрит в глаза — так, будто пытается высмотреть в них что-то, что оправдало бы его действия.

— Никогда, — говорит твёрдо. — Я никогда не позволю тебе умереть. Ни от моей руки, ни от чего-либо ещё. Я защищу тебя. От всего мира. От твоего отца. От меня самого, если понадобится.

— Защитишь? — качаю головой. — Ты уже защитил. Так защитил, что я не узнаю себя. Не помню, кто я. Не знаю, чему верить. Ты вырвал меня из моей жизни, из моей боли, из моей вины, но не чтобы помочь. Чтобы сделать своей куклой. Своей вещью.

— Последние дни ты не была вещью. Не была куклой. Ты была моей женщиной, Аделина. Моей любимой женщиной.

Я смеюсь. Истерично. Почти маниакально. Звук вырывается из груди сам собой — резкий, надрывный, совсем не похожий на мой обычный смех.

— Любимой? — переспрашиваю, вытирая слёзы — то ли от смеха, то ли от боли. — Любимой? Ты говоришь это после того, как признался, что подстроил аварию? После того, как похитил меня из больницы? После того, как лгал мне каждый день, каждый час, каждую минуту?

Влас стоит неподвижно, но я вижу, как дёргается желвак на его скуле. Он с трудом держит себя в руках.

— Да, — отвечает твёрдо. — Именно любимой. Я ошибся в методах, мышка. Признаю. Я хотел отомстить твоему отцу через тебя — и начал с этого. Но потом… потом всё изменилось.

Делаю шаг назад, прижимаюсь спиной к стене. Мне нужно расстояние, воздух, пространство — чтобы не захлебнуться в этом безумии.

— Изменилось? — повторяю глухо. — Когда? Когда ты решил, что можешь переписать мою жизнь, как черновик? Когда решил, что имеешь право решать, что мне помнить, а что забыть? Когда запер меня здесь, как в тюрьме?

— Когда увидел, как ты улыбаешься во сне, — вдруг тихо произносит Добрынин. — Когда заметил, как морщишь нос, когда пьёшь кофе с корицей. Когда услышал, как смеёшься над глупой шуткой. В тот момент я понял, что больше не могу видеть в тебе инструмент мести. Ты стала чем-то… кем-то другим. Тем, ради кого я готов отказаться от всего.

Качаю головой.

— Отказаться от чего? От своей ненависти? От жажды мести? Ты думаешь, это так просто? Забыть, что ты сделал? Что ты собирался сделать?

— Нет. Я не прошу тебя забывать. Мы это проработаем. Со временем. Но я тебя не отпущу. Не смогу. Не тогда, когда я чувствую себя счастливым. Не тогда, когда ты снишься мне каждую ночь. Не тогда, когда я могу кончить только с тобой.

— Я, я, я... А я??? Ты, чёртов эгоист!!! — Ору. Не жалею голоса. Ору, выплёскивая все свои эмоции.

— Тебе хорошо со мной. Я это вижу. И будет хорошо. Будет даже лучше. Я дам тебе всё, что ты захочешь. Я уничтожу мир ради тебя.

— Я хочу свободы. — Цежу.

— Кроме свободы. По крайней мере, до тех пор, пока ты не полюбишь меня...

Я уже... Уже люблю тебя... Но это не делает меня добровольной жертвой твоего альтер эго.

Но вслух я это не произношу. Молчу, смиряя его злым взглядом. В груди — буря противоречий: любовь, боль, гнев, отчаяние.

— Полюбить тебя? — переспрашиваю наконец, и голос звучит холодно, почти отстранённо. — Ты хочешь, чтобы я полюбила тебя... после того, как ты украл мою жизнь? После того, как лгал мне в лицо?

— Хочу. И ты полюбишь. Рано или поздно. Я же полюбил. — Выдыхает.

— Это не любовь, это одер...

— Плевать. Лучше, чем любовь. — Перебивает. — Я схожу с ума при виде тебя. Этого достаточно. Я хочу, чтобы и ты чувствовала тоже. Это не предложение сидеть в клетке 24/7. Это предложение быть моей женой. По-настоящему.

— Я не хочу... — Рычу.

— Хочешь. — Грубо.

В груди всё сжимается от ярости и отчаяния. Он не слышит меня. Совсем. Для него мои слова — просто шум, помеха на пути к его цели.

— Хочешь? — повторяю, и голос дрожит уже не от страха, а от гнева. — Ты решил за меня, что я хочу? Ты сам себе всё придумал и теперь ждёшь, что я сыграю роль в твоей сказке?

Влас делает шаг ко мне, но я выставляю руку вперёд — жёстко, решительно.

— Сыграешь. — Захватывает мои руки и закрепляет над головой. — Будешь королевой в этой сказке. Злой, доброй — мне плевать. Но ты сыграешь. Потому что я так хочу.