Именно этого я и боялась больше всего.

В этот момент заскрипела деревянная пластина под тяжелым сапогом. Торвин медленно поднялся со своего места. Казалось, он вырос на целую голову, затмив собой всех присутствующих. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как глыба камня, придавил меня к месту.

Он сделал шаг вперед, и кольцо людей расступилось перед ним. Его голос, низкий и властный, разрезал гнетущую тишину, обращаясь ко мне напрямую. В нем не было ни страха, ни благоговения. Был лишь холодный, испытующий расчет.

— Ты утверждаешь, что видишь то, что скрыто? — произнес он, и каждое слово падало, как гиря. Он не ждал ответа. Он констатировал. — Хорошо.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого собравшегося. Его глаза сузились.

— Предскажи. Будет ли завтрашняя охота на снежного быка удачной?

Воздух вырвался из легких, словно от удара. Это был не вопрос. Это был приговор. От моих следующих слов зависело все. Если охота провалится — меня объявят колдуньей, наславшей неудачу. Если я откажусь — меня объявят слабой и лживой. Мне нужно было не просто угадать. Мне нужно было выжить.

***

Торвин наблюдал за ней, за этой хрупкой, испачканной в грязи и смоле загадкой. Ее трюк с зубом старейшины был удачным. Слишком удачным. Страх — мощное оружие, но ненадежное. Он видел, как в глазах его людей суеверный ужас сменился готовностью пасть ниц. Этого нельзя было допустить. Ему был нужен не идол, не объект для поклонения. Ему была нужна правда.

Его вопрос был не испытанием ее магических сил. Это была проверка на полезность. Охота на снежного быка была опасным и непредсказуемым предприятием. Удача здесь зависела от ветра, от следов, от настроения животных, от тысячи факторов. Никакая магия не могла этого предсказать.

Но если бы она оказалась права... если бы она действительно могла дать совет, предупредить об опасности, как она сделала это с его раной... это имело бы ценность. Намного большую, чем слепое поклонение.

Он видел, как ее лицо побледнело, как в глазах мелькнула паника. Хорошо. Страх заставлял мозг работать быстрее. Он ждал. Ждал, выдавит ли она из себя очередное «видение» или же в ее глазах появится та самая яростная, живая искра расчета, которую он заметил у реки. Та искра, что говорила не о духах, а о настоящем, земном уме.

Его собственная судьба как лидера тоже висела на волоске. Он поставил на нее. Теперь приходилось играть до конца.

Паника, острая и слепая, сжала горло, едва он произнес эти слова. Охота? Снежный бык? Я не знала ничего ни о том, ни о другом! Мои познания в охоте ограничивались просмотром «Национальной географии» и походом в тир на корпоративе. Это был полный провал. Невозможная задача.

Весь последующий день превратился в одну сплошную, напряженную пытку наблюдения. Словно шпионка на враждебной территории, я старалась быть незаметной, но мои глаза впивались в каждую деталь. Воины, которые должны были идти на охоту, не выглядели ликующими. Они были сосредоточены и суровы. Точили копья и топоры с таким усердием, что от стали летели искры. Проверяли тетивы на луках, натягивая их и прислушиваясь к скрипу. Их движения были отточенными, но в глазах читалась привычная, тяжелая готовность к риску.

И потом я заметила другое. То, что они, поглощенные приготовлениями, не видели. Птицы. Стаи мелких пичуг, которые обычно порхали высоко в небе, сегодня метались низко над землей, издавая тревожные, отрывистые крики. Они жались к постройкам, как будто ища укрытия. А в загоне овцы и козы вели себя странно: метались, блеяли, бились об ограду. Они чуяли что-то. Что-то, что не чуяли люди.

И тут в памяти всплыли обрывки документальных фильмов. Диктор с серьезным голосом вещал о том, как животные чувствуют приближение непогоды или природных катаклизмов. Низкий полет птиц — к дождю или шторму. Беспокойство скота — к резкому изменению давления. Это были простые, земные приметы, не имеющие ничего общего с магией.

Мысль оформилась с трудом, рождаясь из страха и отчаяния. Если грядет буря, охота будет не просто неудачной — она будет смертельно опасной. Особенно в горах, на склонах. А они всегда, как сказал Торвин, ходили на северный склон.

Вечер застал меня все в той же позиции — у стены длинного дома, сжавшуюся в комок от холода и нервного истощения. И вот он снова появился. Торвин. Он подошел без лишних слов, его взгляд был тем же испытующим лезвием, что и утром.

— Ну? — было всем его вопросом.

Голос задрожал, предательски выдав весь мой ужас. Но отступать было некуда.

— Завтра... — я сглотнула комок в горле, — ...большая белая тень.

Я сделала жест руками, изображая нечто огромное, накрывающее все с неба. Потом указала на охотников, точивших оружие, и провела пальцем по горлу, стараясь изобразить опасность.

— Охота будет... опасна. — Я повторила жест, чтобы не осталось сомнений.

Потом сделала самое рискованное. Указала в сторону северного склона, который был виден за частоколом, и энергично замотала головой, сложив руки крестом в запрещающем жесте.

— Не иди на северный склон.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, тех самых светлых и холодных, вспыхнула искра чего-то. Не веры. Даже не удивления. Глубокого, непроницаемого недоверия.

Он медленно скрестил руки на груди, и его голос прозвучал тихо, но с убийственной ясностью:

— Мы всегда ходим на северный склон.

Эти слова повисли в воздухе тяжелым, несокрушимым камнем традиции. Он не спорил. Не высмеивал. Он просто констатировал непреложный факт. И этим был вынесен безмолвный приговор. Мое «предсказание» било не в цель, а в многовековой уклад. И проигрывало.

***

Тот день тянулся мучительно долго, каждый час ощущался как год. С самого утра, провожая глазами уходящих охотников, сердце сжималось в комок. Их фигуры, удаляющиеся к северному склону, казались такими беззащитными против грозного величия гор. Молилась всем богам, о которых когда-либо слышала, и даже выдумала пару новых. Просила не о спасении своей шкуры, а просто о дожде. О снеге. О любом знаке, который мог бы оправдать мои безумные слова о «большой белой тени». Лишь бы не вернулись с тушей огромного зверя, с улюлюканьем и победными криками, доказывая всем, что я — жалкая обманщица.

Аса, видя мое бледное, напряженное лицо, поручила самую монотонную работу — перебрать и разложить по мешочкам засушенные травы. Пальцы автоматически сортировали душистые стебли, но мысли были далеко. Принюхивалась к воздуху, выходила во двор, вглядывалась в небо. Оно оставалось холодным, ясным и предательски безоблачным. Ни намека на тень, большую или маленькую. Отчаяние накатывало волнами, сменяясь приступами леденящего страха.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая снежные вершины в кроваво-красные тона. Надежда таяла с его лучами. Вот-вот они должны были вернуться. С добычей. И тогда мне конец.

И вдруг — сначала далекий, невнятный шум. Потом он нарастал, превращаясь в тревожные крики у главных ворот. Сердце упало куда-то в пятки, замерло. Кинулась к выходу, сжимая в руках пучок сушеной мяты так, что он рассыпался.

Их было видно издалека. Они возвращались. Но не строем победителей, а кучкой, медленно, поддерживая друг друга. Несколько человек явно шли, прихрамывая, опираясь на плечи товарищей. Их лица были мрачными, уставшими, испачканными грязью и... не кровью зверя, а чем-то другим, темным. И самое главное — за их спинами не было туши. Никакой. Охота провалилась.

Но это не было торжеством. Их вид говорил не о простой неудаче, а о чем-то худшем. Об опасности, которая действительно подстерегала их там.

И тогда из группы отделился он. Торвин. Его плащ был в грязи, на лбу — ссадина. Его лицо было темным, как грозовая туча перед бурей, а глаза пылали холодным огнем. Он не смотрел ни на кого, кроме меня. Его взгляд приковал к месту, как копье. Он шел прямо через двор, не замедляя шага, отбрасывая на ходу вопросы и сочувственные взгляды. Его цель была одна.