Но боль... О, боги, боль была адской. Острая, жгучая, пронзительная. Она вырвала из горла не крик, а беззвучный стон. Из раны хлынула горячая кровь, заливая руку и бок. Мир поплыл перед глазами.

И в этот миг что-то внутри меня перещелкнуло. Моя собственная ярость — от боли, от страха, от беспомощности — столкнулась с чем-то другим. С диким, первобытным воплем камня. Он чувствовал мою боль как свою. Он чувствовал угрозу. И его ответ был мгновенным и яростным.

Моя собственная рука, та, что не была прижата к ране, взметнулась вверх сама собой, движимая не моей волей, а этой единой, сплавленной яростью. Пальцы впились в руку наемника, все еще сжимающую рукоять кинжала. Я не просто схватила ее. Я впилась ногтями в плоть, чувствуя под ними кожу и мускулы.

И тогда камень взорвался.

Это не было похоже на поглощение дыма. Это был выброс. Ослепительная, фиолетовая молния вырвалась из моей груди, из того места, где лежал камень, и ударила прямо в того, кого я касалась. Она была беззвучной и абсолютной.

Наемник не успел даже вскрикнуть от удивления. Его отбросило назад, как тряпичную куклу, сброшенную с утеса. Он пролетел несколько метров и рухнул в черную болотную жижу, и от него тут же повалил густой, едкий дым.

Он не кричал. Он завывал. Дико, нечеловечески, от боли, которую невозможно было вынести. Его рука, та самая, что держала кинжал, которую я схватила, была... уничтожена. Она почернела и обуглилась до локтя, словно ее на несколько часов сунули в кузнечный горн. От пальцев остались лишь черные, обгорелые пеньки. От кинжала на земле лежала лужица расплавленного металла.

Его вой резко оборвался. Он потерял сознание или умер — я не знала. Не могла знать.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже болота замерли. Туман, казалось, перестал двигаться. Двое других наемников, готовившихся добить Торвина, застыли на месте с открытыми ртами, глядя то на своего обугленного товарища, то на меня. Их профессиональная холодность испарилась, уступив место чистому, животному ужасу.

Я стояла, тяжело дыша, все еще сжимая своей окровавленной рукой его обгоревшую конечность. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, но я почти не чувствовала ее. Все мое существо было заполнено странной, пугающей пустотой после того выброса и леденящим ужасом от того, что я только что сделала. Я посмотрела на свою руку, на почерневшую плоть под ногтями, и меня затрясло.

Торвин под сетью перестал бороться. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха. Было шок. И ужас. И какое-то новое, глубокое, непонятное понимание.

Дрожь пронзила всё тело, мелкая, неконтролируемая, будто в лихорадке. Я стояла над телом наемника, вернее, над тем, что от него осталось, и не могла пошевелить ни одной мышцей. В носу стоял едкий, сладковатый запах горелого мяса и волос, смешанный с болотной вонью. Моя ладонь, все еще сжатая в кулак, будто онемела, сохраняя форму когтей, впившихся в его руку. Но кожи и плоти под ногтями уже не было — только черный, крошащийся пепел.

Я чувствовала это до сих пор. Не боль, не усталость. Чужую силу. Ту самую, холодную, всепоглощающую пустоту, что рванулась из камня наружу. Она прошла сквозь меня, как ток по проводу, использовала мое тело, мою ярость, мою боль как проводник. И часть этой разрухи осталась во мне. Пустота. Голод.

Медленно, преодолевая оцепенение, я разжала пальцы и подняла руки перед лицом. Они были целы. Не обугленные, не изуродованные. Только испачканы кровью и сажей, дрожащие от напряжения. Как эти руки, способные на такое? Как это тело, знакомое до каждой родинки, могло стать вместилищем чего-то настолько чудовищного?

Подняла взгляд. Двое оставшихся наемников пятились назад, их лица, обычно такие бесстрастные, исказил первобытный ужас. Они смотрели на меня не как на женщину, не как на цель. Они смотрели на меня как на стихийное бедствие. Как на что-то непостижимое и абсолютно враждебное их пониманию мира.

— Ведьма... — хриплый, захлебывающийся шепот донесся от того, что осталось от их главаря. Он был без сознания, но его горло, обугленное и пузырящееся, издало этот звук. Проклятие. Приговор.

Этого было достаточно. Их боевой дух, выкованный из дисциплины и золота, треснул и рассыпался в прах. Они не бросились мстить. Они развернулись и бежали. Бежали, спотыкаясь о кочки, растворяясь в молочной пелене тумана, оставляя своего товарища на произвол судьбы. Охота закончилась. Охотники стали дичью.

И тогда я повернулась к Торвину. Он уже высвободился из остатков сети, его руки были в ожогах от тлеющих веревок. Он стоял на колене, опираясь на топор, и смотрел на меня. И в его глазах... в его глазах не было того ужаса, что был у наемников. Не было отвращения. Был шок. Глубокий, всесокрушающий шок. И тяжелое, медленное понимание, которое ложилось на его плечи новым, невыносимым грузом.

Он медленно поднялся, его взгляд не отрывался от меня. Он видел кровь, сочащуюся из моей раны, видел мою дрожь, мой страх. И он видел то, что я сделала.

— Теперь я знаю, — его голос был тихим, хриплым от напряжения, но слова падали, как камни, — почему маг хочет тебя.

Он сделал шаг ко мне, не как к чудовищу, а как к раненому, испуганному существу, но его глаза были полны этой новой, ужасающей истины.

— Ты не просто ключ, — он выдохнул, и в его голосе прозвучала почти что жалость. — Ты оружие.

Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. Они были страшнее любого обвинения в колдовстве. Ключ можно спрятать, потерять, сломать. Оружие... оружие существует для одного. И его всегда будут искать, чтобы использовать.

Я посмотрела на свои руки, целые и невредимые, и впервые по-настоящему испугалась не за свою жизнь, а самой себя.

Торвин смотрел на нее, и его мир переворачивался с ног на голову. Он видел ее хрупкость, ее страх, ее человечность. Но он только что видел и другое. Холодную, абсолютную силу, не знающую пощады. Она не колдовала, не шептала заклинания. Она стала проводником. Живым очагом, через который прошла энергия, способная обратить плоть в пепел.

Его собственный страх перед ней был иным. Не страхом быть уничтоженным. А страхом понять, что та, кого он взялся защищать, в чьей слабости он был так уверен, обладает силой, перед которой меркнет все, что он знал. Силой, которая может смести целые армии. Или уничтожить друзей, если выйдет из-под контроля.

Он видел, как она смотрит на свои руки, ищу на них следы порчи, и понимал ее ужас. Она боялась не его, не наемников. Она боялась того, что живет внутри нее. И этот страх делал ее еще более уязвимой и... опасной. Потому что испуганное оружие непредсказуемо.

Его мысли лихорадочно работали. Маг. Его настойчивость. Его готовность стереть с лица земли целый клан. Теперь все обретало новый, жуткий смысл. Он искал не просто артефакт. Он искал живое оружие. И он почти заполучил ее.

Торвин подошел к ней, осторожно, как подходят к дикому, раненому зверю, который может и укусить, и нуждается в помощи.

— Твое плечо, — сказал он глухо, избегая пока что ее взгляда. — Надо перевязать.

Но в его голове уже звучали другие слова, обращенные к самому себе: «Как мне защитить тебя от всего мира... и весь мир — от тебя?»

Тишина, пришедшая на смену хаосу, была густой и тяжёлой, как болотная вода. Воздух всё ещё пах гарью и горелой плотью, смешиваясь с уже знакомым запахом тлена и влаги. Мы остались одни. Словно весь мир, за исключением нас двоих, растворился в этом белёсом тумане, похоронив вместе с собой следы недавней схватки.

Я сидела на склизком валуне, сгребшая в комок, стараясь не шевелиться. Боль в плече была живой и яростной, каждый вздох отзывался в ране острым, пронзительным ножом. Но она была ничто по сравнению с холодной пустотой внутри. С тем, что я натворила. С тем, чем я стала.

Торвин молча копался в мешке Асы, доставая чистые, хоть и грубые, тряпки и небольшую кожаную флягу с чем-то крепко пахнущим. Он не смотрел на меня. Его движения были точными, выверенными, но в них не было привычной уверенности. Была какая-то отстранённость, будто он выполнял обязанность, мыслями находясь где-то очень далеко.