— Мое! Это мое! Дай! — я повторяла это на своем языке, на ломаном древнескандинавском, который сама же придумала: «Минн! Þetta er minn!»

Воин по имени Эйнар, как я позже узнала, сначала опешил. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то сказал приятелям, и те загоготали еще громче. Он снял рюкзак с пояса и повертел его перед моим носом, дразня, как котенка мышкой.

— Хочешь? — спросил он на своем языке, и по тону было ясно, что это насмешка. — А что ты дашь взамен, дух говорящий?

Попыталась схватить его, но он легко отшатнулся, а его друг грубо толкнул меня в плечо. Я отлетела, споткнулась и упала в грязь. Смех стал еще громче. Эйнар с презрением швырнул рюкзак обратно себе на колени, достал оттуда мой телефон и начал показывать, как его «зеркальная сторона» (он принял черный экран за зеркало) отражает его рожу.

Я сидела в холодной жиже, смотря, как он уничтожает последние остатки моего прошлого, и меня трясло уже не от холода, а от бессильной ярости. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Все было кончено. Надежды не было.

И тут мой взгляд упал на группу детей, игравших неподалеку. Они сидели на корточках и бросали что-то темное и липкое на камень, а потом с азартом следили, как это прилипает или отскакивает. Я присмотрелась. Это были кусочки засохшей смолы. Они играли в нее, как в камешки или в кости.

Идея ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Смола! Натуральный клей! Ее использовали веками для самых разных целей, от гидроизоляции лодок до склеивания изделий!

Я вскочила. Отчаяние сменилось яростной, безумной решимостью. Я огляделась. Дети брали смолу из старого, поломанного корыта у стены — обломка какой-то лодки. Но ее было мало, и она была старая и хрупкая.

Мне нужно было больше. Свежей.

Рванулась обратно на кухню, проигнорировала удивленные возгласы женщин, схватила из очага длинную, горящую головню и, как была, выбежала обратно во двор.

Я помнила, что когда нас везли сюда, мы пересекали небольшую речку. И на ее берегу валялись остатки еще нескольких старых, брошенных лодок.

Сжимая в руке пылающее полено, побежала к воротам. Стражи, видевшие мою сцену с воином, только переглянулись и, пожав плечами, пропустили меня. Наверное, подумали, что я окончательно рехнулась.

Мне было все равно. У меня был план. До заката оставалось всего несколько часов.

Ноги сами несли к реке, спотыкаясь о корни и кочки. Горящая головня в руке отбрасывала дикие, пляшущие тени, и каждый встречный отскакивал в сторону, испуганно крестясь. Мысли путались, смешивая отчаяние и яростную решимость. Этот кувшин был не просто глиняным черепком — это был пропуск в завтрашний день. Билет на жизнь.

На берегу действительно валялись старые, полуистлевшие остатки лодки. Доски были почерневшими, пропитанными водой и временем, но в щелях и на стыках застыли толстые наплывы темной, как шоколад, смолы. Пришлось использовать острый камень, чтобы соскрести ее, обжигая пальцы о еще теплую головню. Смола плавилась на раскаленном камне, который служил импровизированной сковородкой, распространяя едкий, горьковатый запах. Он щипал глаза, но это был запах надежды.

Обратно шла уже медленнее, неся на плоском камне тлеющие угли и комок липкой, тягучей массы. Надо было успеть, пока она не застыла. Воины у ворот, те самые, что недавно смеялись, теперь смотрели с немым, настороженным любопытством. Дети прекратили игру и столпились вокруг, наблюдая широкими глазами за каждым движением.

Присев на корточки прямо на земле у кухни, принялась за работу. Пальцы, дрожащие от адреналина, аккуратно обмакивали в теплую смолу тонкие щепки и обрывки грубой ткани — все, что могло служить армированием для шва. Потом нанесла липкую массу на края самого большого осколка, прижала второй, стараясь совместить их как можно точнее. Пришлось скрепить все тряпками и ждать, затаив дыхание, пока природный клей не схватится.

Со стороны это, должно было выглядеть как странный алхимический ритуал: чужачка, испачканная сажей и смолой, что-то варящая на камне над углями и скрепляющая глину непонятной черной субстанцией. Смех вокруг постепенно стих, сменившись напряженным молчанием.

И вот он — момент истины. Осторожно, боясь раздавить творение, размотала тряпки. Кувшин не рассыпался. Он был уродлив, покрыт черными подтеками и торчащими щепками, но он был цел. Не идеально, не навсегда, но достаточно, чтобы держать воду.

С замиранием сердца подошла к Ингe, которая молча наблюдала за всем процессом с каменным лицом, и протянула ей кувшин. Женщина взяла его, повертела в руках, постучала ногтем по смоле. Ее глаза поднялись на лицо, и в них не было ни благодарности, ни злости. Был лишь немой, первобытный ужас. Она смотрела не на отремонтированную вещь, а на колдунью, совершившую непонятное таинство. Молча развернулась и ушла, крепко сжимая в руках доказательство чего-то необъяснимого.

Облегчение длилось недолго. Уже через час по поселению пополз шепот: «Смоляная волшебница». Его повторяли с опаской, с оглядкой. И вот уже к ней направляются трое старейшин — почтенные, седые мужчины с посохами и суровыми лицами. Остановились перед ней, блокируя свет. Самый старший, с лицом, изборожденным морщинами, как старой кожей, протянул вперед руку. На его ладони лежала изящная резная деревянная фигурка бородатого мужчины с молотом — явно культовый предмет. Она была аккуратно разломана пополам.

Он что-то сказал, его голос был низким и не терпящим возражений. Смысл был ясен без перевода: «Почини это, если можешь». В его глазах читался вызов и глубокая подозрительность. Это был не тест на полезность. Это был суд.

Ледяной ужас сковал всё тело прочнее любой веревки. Этот кусок дерева... он был не просто сломанной игрушкой. Резьба на нем была тонкой, искусной, полной символов и смыслов. Это был предмет культа. Святыня. И эти люди протягивали ее мне, ожидая, что я измажу ее той же липкой, уродливой смолой, что и простой горшок для воды.

Мысленно представила это: черные, грубые подтеки на старой, полированной древесине, искажающие черты лица бога, навсегда уродующие работу мастера. Нет. Это было бы кощунством. Оскорблением. И они это прекрасно знали. Взгляды старейшин были тяжелыми, как камни. В них не было ожидания чуда — в них была холодная проверка. Ловушка.

Задрожавшей рукой попыталась жестами объяснить невозможность затеи. Покачала головой, указала на смолу, потом на фигурку, снова покачала головой, стараясь изобразить, что это испортит святыню. Пыталась показать, что нужны другие инструменты, другое решение.

Но трое старцев оставались непреклонны. Их лица не дрогнули. Самый древний из них еще настойчивее протянул руку с двумя половинками, его глаза сузились, требуя подчинения. Шепоток за спиной нарастал, превращаясь в гул. Люди сжимались в кольцо, их любопытство сменилось настороженностью, а затем и откровенной враждебностью. «Волшебница» отказывалась творить свое волшебство? Значит, оно было ненастоящим? Или, что хуже, она не желала его показывать? Может, ее чары были злыми?

Воздух сгустился, стал тяжелым и трудным для дыхания. Похоже, чаша весов качнулась от страха к гневу. Вот-вот должно было произойти что-то необратимое. Казалось, еще мгновение — и толпа сделает первый шаг.

И в эту звенящую тишину, как нож, вонзился пронзительный, детский крик ужаса у реки.

Головы повернулись на звук как по команде. Взгляд метнулся через частокол, к воде. Там, на скользком камне, барахтался маленький мальчик. Тот самый, что играл со смолой. Его нога соскользнула, и следующая секунда растянулась в вечность. Маленькая фигурка опрокинулась назад и бесшумно, словно в замедленной съемке, исчезла в темной, ледяной воде с быстрым течением.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Даже старейшины замерли с открытыми ртами. А потом все разом пришло в движение — крики, топот, общая паника. Испытание, ловушка, волшебство — все это мгновенно перестало иметь какое-либо значение.