Первое, что я почувствовала — это холод. Пронизывающий, до костей, словно меня окунули в ледяную воду. Потом — тряску. Жесткие, неровные толчки, от которых все тело ныло и гудело. Я лежала на чем-то очень твердом и неудобном, пахшем сырым деревом и потом.

Попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Голова раскалывалась, в висках стучал молоток, выбивая ритм какого-то дикого, незнакомого танца. Пыталась вспомнить, где я. Последнее, что пришло на ум — яркий свет ламп в метро, визг тормозов, крик… чей-то детский крик. И темнота.

С очередным толчком сознание прояснилось. Я все-таки смогла открыть глаза и тут же зажмурилась от резкой боли. Надо мной мелькали чужие, грубые лица, освещенные трепещущим оранжевым светом факелов. Воздух горел едким дымом. Эти лица… они были обветренными, суровыми, с запутанными бородами и глубоко сидящими глазами. Они что-то говорили, перекрикивая скрип колес и топот копыт. Их речь была гортанной, отрывистой и абсолютно непонятной. Ни одного знакомого слова.

Попыталась пошевелиться и поняла, что руки и ноги скованы грубой, натирающей кожу веревкой. Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Я лежала на дне какой-то телеги, заваленная охапками грязной шерсти и мешками. Надо мной, спиной ко мне, сидел один из тех людей. Его широкая спина была напряжена.

Куда меня везут? Почему? Что, черт возьми, вообще произошло? Я снова попыталась просеять обрывки памяти, но в голове была лишь каша из огней, грохота и этого пронзительного детского крика.

Телега, подпрыгнув на очередной кочке, больно ударила меня в бок. Я сдержала стон, закусив губу. Смотреть на незнакомцев было страшно, поэтому уставилась в небо. Оно было черным-черным, бездонным, усыпанным таким количеством звезд, которое я не видела никогда в жизни. Никогда. Даже в самом дальнем Подмосковье дымка большого города и световое загрязнение скрадывали их яркость. А здесь они висели низко-низко, огромные, холодные и безразличные.

От их вида стало еще страшнее. Это было не то небо, под которым я жила. Это было небо из какой-то другой реальности.

Мы ехали еще какое-то время, и я уже начала проваливаться в странное, бредовое состояние между ужасом и забытьем, как вдруг телега резко затормозила. Раздалось грубое окрик, фырканье лошадей, и мы замерли.

Я приподняла голову, превозмогая боль и слабость. И застыла.

На фоне звездного неба высился частокол. Высокий, из острых, грубо обтесанных бревн. И на самых верхушках кольев, словно жуткие цветы, были насажены черепа животных. Одни были желтыми и обветренными, почти чистыми, другие — с темными клочьями плоти и пустыми глазницами, уставленными в нашу сторону. Лунный свет падал на них, делая это зрелище еще более сюрреалистичным и пугающим.

Меня бросило в жар, а потом снова в холод. Это был какой-то кошмар. Это не могло быть правдой.

К телеге подошел один из людей. Высокий, плечистый, с секирой на поясе. Он что-то недовольно пробурчал и ткнул пальцем в мою сторону. Его глаза скользнули по мне без всякого интереса, как скот на рынке осматривают.

И тогда прозвучали те слова. Тот самый грубый голос, который навсегда врезался в мою память. Он сказал что-то на своем диком языке, но я поняла смысл с пугающей ясностью. Поняла по его жесту, по тому, как двое других с ленцой поднялись с лавок и потянулись ко мне.

— Бросьте ее в яму с остальным скарбом.

Руки схватили меня за плечи и ноги, подняли. Я завизжала, наконец сорвавшись, забилась в их цепких руках, но мои усилия были смешны. Они пронесли меня несколько шагов, к темному провалу в земле у подножия частокола. Пахло сыростью, гнилью и чем-то еще, сладковатым и мерзким.

И бросили.

***

Сторож у ворот, старый Бьярн, проводил взглядом телегу, скрывающуюся в темноте, и плюнул. Опять этот ублюдок Ульф понавозил хлама. Тащил всякий рухлядь с набегов, пока ярл в отъезде был, а теперь решил избавиться, пока тот не вернулся. И куда это все девать? Ямы уже переполнены.

Он посмотрел на темный провал ямы, откуда донесся приглушенный, безумный вопль. Баба, должно быть. Южанка, судя по одежке. Жалко, конечно. Но не его дело. Его дело — караулить ворота да не впускать лишних.

Бьярн зевнул, почесал в затылке и налил себе еще кружку кислого молока. Скоро смена. А там — домой, к очагу. О чужих южанках в яме пусть другие думают.

***

Первый инстинкт — сжаться в комок. Холодная, влажная земля впивалась в щеку, а в ноздри ударял густой, неподвижный воздух, пропахший скотным двором, плесенью и чем-то кислым, отдававшим забродившим зерном. Я лежала, не шевелясь, пытаясь унять дрожь, пробиравшую до самых зубов. Где-то рядом послышалось тихое, тоскливое блеяние и звук жвачки.

Осторожно приподняла голову. Темнота была не абсолютной — где-то сверху, сквозь щели в настиле, пробивался бледный лунный свет. Я была не в яме. Я была в загоне, отгороженном грубыми бревнами. И я была не одна. Ко мне в спину упирался бок тощей козы, а чуть поодаль ворочалась на соломе вторая. Они смотрели на меня пустыми, невидящими глазами и равнодушно жевали.

Паника, которую я сдерживала, снова подкатила к горлу. Меня бросили в хлев. Со скотом. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поняла, что платье — то самое, в котором бежала на работу, — промокло насквозь от сырости земли. Отчаяние накатывало волнами, горячими и беспомощными. Хотелось плакать, кричать, биться головой о эти бревна.

Но где-то в глубине мозга, за стеной ужаса, включился тот самый перегруженный режим аналитика, который помогал мне готовиться к трем экзаменам в ночь и разбираться в кофейных автоматах с десятью непонятными кнопками. Выживание. Сейчас это была единственная задача. А чтобы выжить, нужно понимать.

Я заставила себя замереть и прислушаться. Из-за стены доносились голоса. Те самые, гортанные и грубые. Двое мужчин, судя по тембру. Они о чем-то лениво перебрасывались фразами. Я впилась в их речь, как утопающий в соломинку, выискивая хоть что-то знакомое. Что-то, что могло бы стать ключиком.

И вдруг — о чудо. Мое увлечение исторической реконструкцией, те самые долгие вечера за учебниками по древнескандинавскому, чтобы блеснуть знанием на фестивале… Оно не было бесполезным.

Один из стражников что-то проворчал, и я уловила отдаленно знакомое «*matr*». Еда. Потом другой крякнул и четко произнес: «*Vatn*». Вода. Сердце заколотилось чаще. Да, это было похоже. Очень похоже. Потом первый снова что-то сказал, и в его фразе просколькнуло слово «*hætta*». Опасность.

Три слова. Еда. Вода. Опасность. Не самый обнадеживающий словарь, но это было что-то. Это была ниточка. Я повторяла их про себя, как мантру, боясь забыть. *Matr. Vatn. Hætta.*

Мой живот предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела сто лет назад в другом мире. Жажда склеивала горло. Сглотнула, но стало только хуже.

Время текло медленно, капая, как вода с крыши где-то наверху. Я сидела, обняв колени, и слушала, как стражники говорят о чем-то своем, снова и снова выхватывая знакомые звуки. Уже почти различала интонации.

И тут шаги приблизились к загону. Щель между бревнами затмила тень. Молодой парень, один из тех, что были у телеги. Он посмотрел на меня, на мою явную жалкость, на дрожь, которую я уже не могла скрыть. Его лицо, под щетиной, было не таким суровым, как у других. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

Он что-то буркнул своему напарнику, старику, который только фыркнул в ответ. Парень исчез, а через мгновение его рука просунулась в щель. Что-то круглое и плоское упало рядом со мной. Черствая, грубая лепешка.

Я уставилась на нее, не веря своим глазам. Потом рванулась вперед, схватила ее и судорожно отломила кусок. Она была жесткой, безвкусной, но это была еда. Жизнь.

Инстинкт и простая человеческая благодарность пересилили страх. Я подняла голову, посмотрела в щель, за которой угадывалось его лицо, и выдохнула первое, что пришло на ум. То, что я тысячу раз слышала в исторических фильмах. Я сжала все свое старание в одно слово, пытаясь выговорить его правильно на этом странном, полузнакомом языке.