Клан Горного Волка. Это имя произносилось здесь с той же неприязнью, с какой в моем мире говорят о конкурентах, пытающихся переманить ключевых клиентов. Только здесь ставки были неизмеримо выше — не прибыль, а охотничьи угодья, пастбища, сама жизнь. Их визит сейчас, после неудачной охоты и потерь, не сулил ничего хорошего. Они почуяли слабость. Как стервятники, слетающиеся на раненого зверя.

Торвин не подал виду. Его лицо оставалось гладким, непроницаемым камнем. Он кивнул гонцу, отдавая приказы ровным, низким голосом, не допускающим возражений:

— Выставить двойные посты у ворот. Спрятать женщин и детей подальше от главного зала. Достать из закромов лучшее мясо и мед. Пусть видят, что мы сильны и гостеприимны, даже после неудачи.

Его люди бросились выполнять распоряжения, и в доме закипела деятельность, резко сменившая атмосферу таинственного исцеления на напряженную подготовку к осаде иного рода.

Потом его взгляд упал на меня. Тот самый взгляд, холодный и взвешивающий. Он подошел так близко, что я почувствовала запах холода, ветра и стали, исходивший от него.

— Ты сказала, что видишь скрытое, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я. Его слова были лишены всякой эмоции, они были констатацией факта, из которого вытекало страшное следствие.

Он кивнул в сторону, где за частоколом должны были появиться «гости».

— Эти волки притворяются друзьями, но замышляют недоброе. Их слова будут сладки, как мед, а намерения — остры, как кинжал.

Он сделал паузу, давая мне осознать тяжесть своих слов.

— Ты будешь на пиру. Смотри в оба. Слушай. — Его глаза впились в меня, требуя, а не прося. — Если ты действительно провидица, ты узнаешь обман за их улыбками.

И тогда он произнес последнюю фразу, от которой кровь застыла в жилах. Его голос не дрогнул ни на йоту, но в нем прозвучала ледяная, безжалостная правда:

— Если нет... им будет приятно получить тебя в качестве подарка.

Он развернулся и ушел, оставив меня стоять посреди суеты с единственной мыслью в голове: провал означал не просто изгнание. Он означал предательство и участь вещи, разменной монеты в чужих политических играх.

***

Торвин вышел из дома Эйрика, и холодный вечерний воздух обжег ему легкие. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью. Визит Волков был вызовом. Проверкой на прочность. И у него появился новый, неожиданный инструмент. Дикий, непредсказуемый, но инструмент.

Ее «дар» был опасной игрой. Он мог либо укрепить его позиции неслыханным образом, либо разрушить все в прах. Статус подарка для враждебного клана был не пустой угрозой. Если она окажется шарлатанкой, ее гибель будет быстрой и послужит уроком другим. А если нет... если она действительно сможет увидеть заговор за улыбками...

Он сжал кулаки. Он ненавидел ставить на неизвестность. Ненавидел чувствовать, что судьба его клана зависит от испуганной девчонки с огромными глазами. Но другого выхода не было. Нужно было использовать любую возможность, любое оружие.

Пир гудел, как растревоженный улей. Длинный дом был полон людьми, дымом от очага и густым, тяжелым запахом жареного мяса, хмельного меда и человеческого пота. Сидела на почетном месте, рядом с Торвином, и чувствовала себя диковинным зверем в клетке, которого выставили на всеобщее обозрение. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был колючим, полным любопытства, зависти и страха. Шепоток, который я вызывала, был почти физически ощутим.

Не понимала и половины громких, развязных речей гостей из клана Горного Волка. Их язык был еще более грубым и гортанным, насыщенным непонятными шутками и намеками. Но слова были не так важны. Важнее было то, что происходило под ними. Язык телодвижений.

Глава чужаков, ярл Ульфрик, был полной противоположностью Торвину. Дородный, с громким голосом и широкой ухмылкой, которая никогда не достигала его глаз. Он много говорил о мире, о дружбе, о процветании, поднимая тяжелую резную кружку за кружкой. Но его глаза, маленькие и блестящие, как у свиньи, постоянно метались по сторонам. Они скользили по тушам мяса, вынесенным к очагу, оценивающе задерживались на бочках с медом, изучающе осматривали устройство длинного дома, будто ища слабые места в балках. Его взгляд выхватывал лица моих... хозяев? Тюремщиков?.. отмечая стариков, детей, количество крепких, здоровых воинов. Это был взгляд не гостя, а разведчика.

Его воины, сидевшие чуть поодаль, тоже были слишком напряжены для пирушки. Они не расслаблялись, не смеялись от души. Их плечи были сведены, спины — прямыми, а руки то и дело непроизвольно тянулись к поясам, где висело оружие, которого, по правилам гостеприимства, у них быть не должно. Они пили мало, лишь смачивая губы, и их глаза постоянно сканировали зал.

И вот Ульфрик поднялся, разливая вокруг себя улыбки и благосклонность. Он произнес длинный, витиеватый тост, восхваляя мощь клана Снежного Медведя и мудрость его ярла. Потом его голос стал сладким, почти медовым.

— Чтобы скрепить наш союз навеки, — провозгласил он, и зал затих, — я предлагаю породниться нашим кланам! Пусть моя дочь, светловолосая Ингигерд, станет женой твоей, Торвин! Пусть наши дети правят вместе!

В зале повисло ошеломленное молчание, а затем взорвалось ропотом — одни были возмущены, другие заинтересованы. Это был ход конем. Щедрое, на первый взгляд, предложение, которое на самом деле было ловушкой.

И в этот самый момент, пока Ульфрик говорил о мире и родстве, мой взгляд упал на его руку, лежавшую на столе. Его правая рука, которая до этого жестикулировала широко и свободно, вдруг сжалась в тугой, белый от напряжения кулак. Пальцы впились в ладонь так, что ногти побелели. Классический, очевидный признак лжи и сдерживаемого нервного напряжения. Он лгал. Вся его речь о мире была обманом.

Сердце заколотилось, ударяя по ребрам. Нужно было предупредить Торвина. Сейчас. Но как? Кричать? Все услышат. Толкнуть его? Это будет оскорблением.

***

Торвин слушал предложение Ульфрика с каменным лицом, но внутри все замерло. Этот ход был и гениален, и отвратителен. Отказ был бы воспринят как оскорбление и давал Волкам повод для войны. Согласие означало пустить волка в курятник — его дочь стала бы заложницей и шпионкой в самом сердце его дома.

Его мысли лихорадочно работали, ища выход из ловушки. И в этот момент он почувствовал, как чужеземка, сидевшая рядом, слегка пошевелилась. Он готов был проигнорировать это, но потом ее пальцы, легкие и холодные, коснулись его руки, лежавшей на столе под прикрытием скатерти.

Он чуть не отдернул руку от неожиданности, но вовремя сдержался. Ее прикосновение было нежным, но настойчивым. Она что-то чертила на его коже. Какой-то знак? Букву? Его разум, отточенный в боях, пытался расшифровать это сообщение, в то время как его лицо оставалось абсолютно спокойным, а губы растягивались в вежливой, ничего не значащей улыбке в ответ на сияющую физиономию Ульфрика.

***

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже поверх гомона пира. Кулак Ульфрика, сжатый в белом негодовании, был как маяк, кричащий о лжи. Но как донести это до Торвина? Кричать? Невозможно. Жесты? Он не поймет.

И тут взгляд упал на массивный кувшин с медовухой, стоявший между ними. Это был шанс. Притворившись, что поправляю складки платья, наклонилась к нему, будто желая подлить ему больше напитка. Волосы скрыли мое лицо от посторонних глаз, а губы оказались в сантиметре от уха Торвина.

Дыхание перехватило от страха. В голове пронеслись обрывки слов, выученных за эти дни из любопытства и от скуки. Собрала их в кучу, стараясь выстроить хоть сколько-нибудь осмысленную фразу на этом диком, гортанном языке. Шепот получился сдавленным, прерывистым, полным чужих звуков:

— Hann lýgr. Он лжет. — Lítill á hægri hönd. Посмотри на его правую руку. — Hann er órólegur. Он нервничает. Þetta er svik. Это обман.